Я замерла с сумкой в руках. Пятница, вечер, август. Я только что приехала из санатория на неделю раньше срока, потому что давление пришло в норму и надоело. А на моей веранде сидят чужие люди с моим пледом в шотландскую клетку на коленях.
— Какая Тамара Ильинична? — я поставила сумку на ступеньки.
Женщина растерянно достала телефон, покопалась в переписке.
— Вот, смотрите. Она объявление дала через Марину, мы четыре тысячи перевели за сутки. Сегодня пятница, до воскресенья хотели.
Я взглянула на экран. Моя веранда, моя герань в кадках, моё кресло-качалка. «Уютный дом в тихом месте, до озера пять минут, мангал, всё удобства».
Внутри поднялась такая волна, что пришлось сжать кулаки.
— Проходите в дом, — сказала я тихо. — Сейчас разберёмся.
Я провела их в комнаты, показала, где чайник, где туалет, попросила подождать полчаса. Муж Геннадий не брал трубку. Свекровь Тамара Ильинична тоже. Я набрала соседке Вере.
— Вера, ты когда фотку присылала, в среду, сколько там народу было?
— Людка, так я ж тебе написала! Три дня назад одна компания, вчера другая. Я думала, ты сдаёшь теперь, раз в санатории.
Я положила телефон на стол, налила себе воды из фильтра. Руки дрожали. Значит, пока я лежала под капельницами и пила боржоми, моя свекровь наладила бизнес. На моей даче.
Я вернулась к жильцам, вежливо объяснила, что дача моя, что никакого разрешения на сдачу я не давала, и вернула им деньги из своего кошелька. Четыре тысячи. Они ушли, смущённо извиняясь. А я осталась одна и села на веранде в темноте. Двадцать четыре года назад, когда мы с Геннадием поженились, я сразу сказала, что дача только моя. Я купила её ещё до него, за пять лет до нашей встречи, на деньги от маминой комнаты, которую продала после её смерти. Тамара Ильинична тогда поджала губы, сказала: «Вот оно как, значит», но промолчала. С тех пор каждое лето она намекала, что неплохо бы и ей тут комнатку, что сыночку неудобно мать в городе одну оставлять, что дача большая, места хватит.
Я не соглашалась. Возила её на дачу по выходным, кормила, на рынок по субботам отвозила, но ключи не давала. И вот сейчас выяснилось, что ключ она всё-таки взяла. У Геннадия. Которому я оставила комплект, когда уезжала в санаторий на три недели. «Поливай огурцы, Гена, если дождей не будет».
Геннадий явился только к одиннадцати вечера, помятый, виноватый.
— Люд, ты чего раньше-то? — он стоял в дверях, не решаясь войти.
— Ключи на стол, — я сидела в кресле, не включая свет. — Все, какие есть.
— Слушай, ну мама хотела помочь, — он замялся. — Говорит, деньги в семью, на зиму отложим.
— Ключи, Гена.
Он вытащил связку, положил на стол.
— Она думала, ты ещё неделю там будешь.
— Дача моя, — я встала, подошла к окну. — Я её купила на мамины деньги за пять лет до тебя. Ты это помнишь?
— Помню, — он почесал затылок. — Но мы ж семья, Люд.
— Семья не значит, что можно брать чужое и торговать им.
Он ушёл, ничего не ответив. А я достала телефон и написала свекрови: «Тамара Ильинична, жду вас завтра в два часа. На даче. С деньгами».
Утром в субботу я встала рано, прошлась по дому. В спальне чужой крем на тумбочке, в ванной волосы в сливе, на кухне крошки и пятна от кофе. Я всё вымыла, проветрила, сменила постельное бельё. Потом пошла к соседке Вере.
— Верунь, рассказывай всё по порядку.
Вера налила чай, достала печенье.
— Людка, я ж не думала, что без тебя. Две недели назад в пятницу вижу, народ на твоей веранде сидит, шашлык жарят. Думаю, может, родня какая. Потом в понедельник другие приехали, семья с детьми. Я Тамару Ильиничну на дороге встретила, спрашиваю, мол, что такое. А она мне: «Людочка разрешила, пока в санатории, пусть дом не пустует». Я тебе фотку и скинула, на всякий случай.
— Сколько раз народ видела?
— Три точно, — Вера загнула пальцы. — Может, четыре. Я ж не дежурю, но машины чужие стояли.
Я кивнула, допила чай.
В два часа приехала Тамара Ильинична, с Геннадием. Он её привёз, лицо кислое. Свекровь вышла из машины при полном параде, в бусах, в светлом костюме, с сумочкой.
— Людочка, что за цирк, — она поправила причёску. — В такую жару таскать пожилого человека.
— Проходите, — я открыла калитку.
Мы сели за стол на веранде. Геннадий устроился с краю, как на допросе.
— Тамара Ильинична, вы сдавали мой дом посуточно, — я говорила тихо, глядя ей в глаза. — Вчера я встретила очередных жильцов. Вера говорит, за две недели тут четыре раза народ менялся.
— Людочка, я для семьи старалась, — свекровь развела руками. — Думала, дом пустует, грех простаивать. Деньги бы на хозяйство пошли.
— Вы брали четыре тысячи за ночь, — я достала листок, где уже всё подсчитала. — Вера видела три смены точно, плюс вчерашние. Это минимум одиннадцать ночей. Сорок четыре тысячи.
Геннадий дёрнулся.
— Мам, ты чего, правда столько?
— Сыночек, ну я ж не для себя, — Тамара Ильинична заговорила быстрее. — Хотела вам на юбилей подарок сделать, вы ж двадцать пять лет скоро.
— Двадцать четыре года нам, — поправила я. — И юбилей ни при чём. Вы взяли мой ключ у Гены, сдавали мой дом без спроса и клали деньги себе в карман.
— Людочка, как ты можешь, — свекровь схватилась за сердечко. — Я всю жизнь сыну посвятила, а ты меня в воровках записываешь.
— Я вас записываю в тех, кто распоряжается чужим, — я откинулась на спинку стула. — Деньги на стол. Все сорок четыре тысячи.
Никто не ответил. Геннадий смотрел в пол. Свекровь побледнела, сжала губы.
— У меня их нет при себе.
— Тогда поедете домой и привезёте, — я встала. — Или Гена завтра с вами съездит и заберёт. Как хотите.
Тамара Ильинична вскочила, схватила сумочку.
— Гена, поехали отсюда! Не буду я сидеть и выслушивать!
Но Геннадий не поднялся.
— Мам, правда, надо вернуть, — сказал он глухо. — Дача не наша.
Свекровь ушла, хлопнув калиткой. Геннадий остался, мы просидели ещё минут десять в тишине.
— Люд, я не знал, что она столько, — он наконец посмотрел на меня. — Честно. Она сказала, пару раз подруга приедет.
— Ты ключ отдал, — я говорила спокойно, хотя всё внутри кипело. — Не спросив. Это моя дача, Гена. Я её на мамины деньги купила, за пять лет до тебя. Ты понимаешь разницу?
Он кивнул.
— Завтра ты едешь к матери и забираешь деньги. Все до копейки, — я встала. — А я меняю замок на калитке. И ключ от дома больше не оставлю никому.
Он уехал, ничего не ответив. А я пошла в сарай, достала новый навесной замок, который купила ещё весной, и поменяла его на калитке сама. Старый ключ от старого замка выбросила в колодец.
В воскресенье утром свекровь начала названивать. Сначала мне, потом Геннадию. Я не брала трубку. Геннадий взял на пятый раз и уехал к ней. Вернулся через три часа, с конвертом.
— Вот, сорок четыре, — он положил деньги на стол. — Пересчитай.
Я пересчитала. Всё верно.
— Она орёт, что ты её опозорила, — Геннадий сел на кухне, тяжело вздохнул. — Что она для семьи старалась, а ты неблагодарная.
— Для семьи старалась бы, спросила бы, — я спрятала деньги в шкатулку. — А так это воровство, Гена. И называется оно присвоение чужого имущества.
Он промолчал.
В понедельник Тамара Ильинична приехала сама, на такси. Геннадий был на работе. Она позвонила в калитку, я вышла, но не открыла.
— Людочка, ну что ты как маленькая, — свекровь говорила сквозь прутья, как в тюремном кино. — Я ж хотела как лучше. Деньги вам бы отдала, на ремонт.
— Тамара Ильинична, на ремонт я сама заработаю, — я стояла на дорожке, сложив руки на груди. — А вы больше сюда не приезжайте. Ключа у вас нет, и не будет.
— Как это не будет? — она вцепилась в калитку. — Я сыну мать, я имею право!
— Право на чужое имущество никто не имеет, — я развернулась и пошла в дом.
Свекровь кричала мне вслед что-то про неуважение, про чёрствость, про то, что она всю жизнь сыну посвятила. Я закрыла дверь и включила чайник.
В субботу должна была быть поездка на рынок, традиция. Каждую субботу я забирала Тамару Ильиничну из её квартиры в городе, мы ехали на Сенной, она закупалась овощами, творогом, я её потом отвозила обратно. В эту субботу я никуда не поехала. Свекровь позвонила в девять утра.
— Людочка, я жду, ты когда?
— Никогда, — я сидела на веранде с кофе. — Ездите сами.
— Как это сами? У меня ноги болят!
— На такси, — я отпила кофе. — Или попросите Геннадия, у него выходной.
Она бросила трубку. Через десять минут звонил Геннадий.
— Люд, мать в истерике, чего случилось?
— Ничего не случилось, — я ответила ровно. — Просто я больше не вожу её по магазинам. Пусть сама или с тобой.
— Ты чего, всерьёз? — он не поверил.
— Всерьёз, Гена. Я двадцать четыре года её возила, стирала, обеды носила. А она моим домом торговала. Всё, хватит.
Он попытался что-то сказать, но я положила трубку.
Через неделю у Геннадия был день рождения, пятьдесят восемь. Я накрыла стол на даче, позвала его брата с женой, мою сестру. Тамара Ильинична приехала с Геннадием, при всех, нарядная, с тортом.
Сели за стол, разлили, чокнулись. И тут брат Геннадия, Виктор, спросил:
— Гена, а чего у вас тут замок на калитке новый? Я полчаса звонил, думал, не туда приехал.
Я взяла бокал, улыбнулась.
— Это я поменяла, — сказала я. — После того как выяснилось, что Тамара Ильинична сдавала мой дом посуточно, пока я в санатории лежала. За четыре тысячи за ночь. Одиннадцать ночей. Сорок четыре тысячи выручила.
Тишина повисла такая, что слышно было, как за окном ворона каркнула.
Виктор вытаращил глаза. Его жена Лена поперхнулась салатом. Моя сестра Ирка медленно опустила вилку.
— Как это сдавала? — переспросил Виктор.
— Обычно, — я пожала плечами. — Взяла у Гены ключ, договорилась с какой-то Мариной, та давала объявления. Народ приезжал, платил, жил. Я в пятницу вернулась раньше, встретила очередных постояльцев на пороге.
Тамара Ильинична побелела, потом покраснела.
— Людочка, ты специально при людях! — она вцепилась в салфетку. — Я для семьи старалась, хотела на юбилей вам!
— У нас юбилей через год, — напомнила я. — И деньги вы мне вернули только когда Гена приехал и забрал. До этого говорили, что нет при себе.
Лена смотрела на свекровь, как на инопланетянку.
— Тамара Ильинична, как же так, дача ж не ваша.
— Сыночек женат на Людочке, значит, всё общее, — свекровь попыталась взять себя в руки. — Я думала, помогу.
— Дача моя, — я сказала чётко. — Я её купила за пять лет до свадьбы. На деньги от маминой комнаты. И я никому не разрешала ею распоряжаться.
Виктор покосился на брата.
— Гена, ты чего, в курсе был?
Геннадий сидел красный, как рак.
— Не знал я, — пробормотал он. — Мать сказала, подруга пару раз приедет.
— Ага, подруга, — фыркнула Ирка. — Одиннадцать раз.
Свекровь вскочила, схватила сумку.
— Не буду я сидеть и слушать это! Гена, поехали!
Но Геннадий не встал. Он сидел, глядя в тарелку.
— Мам, садись, — сказал он глухо. — Доедим.
Тамара Ильинична застыла, не веря ушам.
— Ты чего, сынок?
— Сядь, мам, — повторил он. — Люда права. Не надо было.
Свекровь медленно опустилась на стул. Лицо у неё было такое, будто её ударили. Остаток вечера прошёл натянуто, Тамара Ильинична почти не ела, сидела с обиженным видом. Уезжая, она не попрощалась со мной. Геннадий отвёз её домой и вернулся поздно, часам к одиннадцати.
— Она рыдала всю дорогу, — он сел на кухне, устало. — Говорит, ты её опозорила, при родне выставила дурой.
— Я сказала правду, — я заварила ему чай. — Гена, она торговала моим домом. Без спроса. Это же дно.
Он кивнул, помолчал.
— Я ей сказал, что больше так нельзя, — он обхватил кружку руками. — Что дача твоя, и она не имела права. Она обиделась, сказала, что я выбрал тебя, а не её.
— И ты выбрал? — я посмотрела на него внимательно.
Он поднял глаза.
— Выбрал, Люд. Ты права была. Прости, что сразу не понял.
Мы просидели ещё немного в тишине, допили чай. Потом он ушёл спать, а я вышла на веранду. Ночь была тёплая, пахло травой и яблоками. Я села в кресло, укрылась пледом. Тем самым, в шотландскую клетку, в котором чужие люди сидели две недели назад.
Прошло два месяца. Тамара Ильинична на дачу больше не приезжает. Геннадий возит ей продукты раз в неделю, заезжает, проверяет, как она. Я с ней не общаюсь, и она со мной тоже. Иногда Геннадий передаёт, что мать спрашивает, как я, не обижаюсь ли. Я отвечаю, что не обижаюсь, просто не забыла. И не хочу, чтобы такое повторилось.
Деньги, те сорок четыре тысячи, я потратила на новую теплицу. Поставили её в сентябре, перед самыми холодами. Теперь буду огурцы до ноября выращивать. Геннадий помогал собирать, прикручивал форточки, ровнял каркас. Когда закончили, он обнял меня и сказал:
— Прости, Люд, что сразу не встал на твою сторону. Надо было.
Я его обняла в ответ. Всё-таки двадцать четыре года вместе это не шутка.
Как бы вы поступили, если бы свекровь распоряжалась вашим домом, как своим?
