— Говорила же, что разведу тебя с моим мальчиком! Всё, милочка, кормушка закрыта! — Лидия Петровна стояла в дверном проёме, сложив руки на груди, и ехидно улыбалась. Улыбка у неё была тренированная, отработанная годами: чуть приподнятые уголки губ, прищуренные глаза, подбородок вздёрнут. Так улыбаются люди, которые уверены, что уже выиграли.
Катя молча прошла мимо неё в спальню. Шаги были ровные, спокойные. Она не спешила и не волочила ноги. Просто шла.
Лидия Петровна проводила её взглядом и усмехнулась ещё шире. Она ждала слёз. Ждала, что невестка начнёт оправдываться, просить, может, даже плакать. Она к этому привыкла. Каждый раз, когда приходила «навестить сына», Катя становилась тише, меньше, незаметнее. Каждый раз Лидия Петровна чувствовала, как растёт её собственная власть, как расправляются плечи, как голос становится громче и увереннее. Это было её наркотиком.
Но сегодня Катя не оправдывалась.
Из спальни послышался ровный шорох. Шуршали пакеты. Что-то хлопнуло — ящик комода. Потом тишина. Потом снова шорох.
Лидия Петровна чуть нахмурилась. Улыбка не сошла, но замерла, как часовой, получивший непонятный приказ.
Катя вышла с первой сумкой. Обычной, хозяйственной, синей. Поставила у порога. Вернулась. Вынесла вторую — спортивную, чёрную, с выцветшей эмблемой. Поставила рядом. Снова ушла.
Лидия Петровна стояла и молчала. Она хотела сказать что-нибудь язвительное, но горло вдруг сжалось, и слова не пошли. Она смотрела, как Катя ходит туда-сюда, спокойная, собранная, будто собирает мужа не на развод, а в командировку.
Третья сумка. Четвёртая. Пакет с обувью. Пакет с бритвенными принадлежностями и шампунем.
Лидия Петровна молчала. Улыбка сползала.
Володя сидел на кухне и не выходил. Он слышал всё: шорох, шаги, хлопанье ящиков. Он слышал, как мать сказала свою фразу про кормушку, и подумал, что Катя сейчас заплачет. Или закричит. Или начнёт звонить маме. Он сидел, сжимал кружку с холодным уже чаем и ждал, что кто-то другой решит, как дальше. Так он делал всегда.
Катя вынесла последнюю сумку. Маленькую, потёртую, с оторванной петелькой. В ней были носки. Просто носки: чёрные, серые, одни с дыркой на пятке, другие, выцветшие после стирки. Она собрала их из ящика, из-под кровати, из-за дивана, из стиральной машины, куда он кидал их вместе с рубашками, и Кате приходилось потом вылавливать и перестирывать.
Она протянула сумку свекрови.
Лидия Петровна машинально взяла. И тут улыбка наконец упала, как штукатурка с потолка. Лицо дрогнуло, рот приоткрылся, и она чуть не подавилась — не от еды, не от слов, а от того, что сумка была лёгкая. Непозволительно лёгкая для человека, который, по её версии, потерял всё.
Она ожидала другого. Она ожидала, что Катя будет цепляться, будет просить, будет стоять на коленях, а она, Лидия Петровна, величественно простит — или не простит, но хотя бы позволит остаться. Она ждала спектакля, в котором ей отведена главная роль, а Катя — массовка.
Но Катя не играла. Она просто собрала вещи и вышла.
— Ты что делаешь? — голос Лидии Петровны стал тонким, почти детским. — Ты куда это собрала?
— Это не мои, — ответила Катя ровно. — Это Володины. Я вас разведу. Как вы и хотели.
Лидия Петровна попятилась на полшага, прижав сумку с носками к груди, и тут же сама себе стала смешна: взрослая женщина, шестьдесят два года, стоит в чужой прихожей и обнимает мужнины носки, будто это военный трофей.
— Я этого не хотела! — вырвалось у неё.
— Хотели, — Катя посмотрела ей в глаза. — Вы этого добивались. Каждый раз. Каждым приходом. Каждым словом. «Он заслуживает лучшего». «Ты его не ценишь». «Я знаю, что ему нужно». Вы говорили это так часто, что он сам поверил. И я поверила. А потом перестала.
Лидия Петровна открыла рот и закрыла. Открыла и закрыла. Она искала оружие — привычное, проверенное: упрёк, угрозу, слёзы. Но ничего не нашла. Оружие не работало против человека, которому уже нечего терять.
— Ты пожалеешь, — выдавила она наконец, и это было всё, что осталось.
— Может быть, — кивнула Катя. — Но я не буду жалеть о том, что осталась в этом доме без достоинства. Потому что из него я выйду с достоинством.
На кухне звякнула кружка. Володя наконец встал. Шаги — тяжёлые, медленные, будто он шёл по минному полю. Он появился в коридоре, увидел сумки у двери, увидел мать с носочной сумкой у груди, увидел Катю в куртке, с ключами в руке.
— Кать… — начал он.
— Володя, — перебила она негромко. — Я три года просила тебя сказать ей «стоп». Одно слово. «Мама, хватит». Ты не сказал. Ни разу. Ты сидел и ждал, что я сама справлюсь. А я не справилась. Я устала.
Он молчал. Челюсть сжалась, и Катя увидела, что он хочет ответить, хочет что-то сказать, но привычка молчать сильнее. Привычка не вмешиваться. Привычка быть хорошим сыном и удобным мужем одновременно. Только «удобный муж» кончился прямо сейчас, в этой прихожей, между носками и курткой.
— Она тебя не ценит! — Лидия Петровна наконец нашла голос. — Я для тебя всё делала! Я тебя растила! Я тебя кормила! А она…
— Мам, — Володя сказал это так тихо, что обе женщины замолчали. — Мам, не надо.
Лидия Петровна замолчала. Не потому что услышала. А потому что не узнала сына. Этот «не надо» прозвучал не как просьба, а как стена. Впервые в жизни сын не встал на её сторону и не промолчал. Он просто сказал «не надо», и это было хуже крика.
Катя посмотрела на него долго, будто примеряла: это «не надо» — оно настоящее или очередная отсрочка? Она не знала. И не хотела больше угадывать.
— Я ухожу на неделю, — сказала она. — Поживу у мамы. А ты подумай. Только не «что мама скажет». А что ты сам хочешь. Потому что я не буду жить с человеком, которому нужно решать, чьи слова важнее — мои или мамины.
Она положила ключи на тумбочку у двери. Рядом с ключами, которые Лидия Петровна когда-то велела дублировать «на всякий случай» и которые Володя послушно отдал матери, не спросив Кати.
— Ты вернёшься? — спросил Володя. Голос был глухой, как из колодца.
— Не знаю, — ответила Катя честно. — Это зависит не от меня. Это зависит от того, найдешь ли ты в себе слово, которое не сказал за три года.
Она вышла. Дверь закрылась мягко, без хлопка. На лестничной клетке пахло кошками и хлоркой, но даже этот запах казался чистым по сравнению с тем, что осталось за дверью.
Лидия Петровна стояла в прихожей, прижимая сумку с носками. Сумка была лёгкая. В ней было четырнадцать пар носков, и все четырнадцать были выстираны Катей. Лидия Петровна знала это, потому что сама никогда не стирала носки сыну — это было «женское дело». Но чьё именно — она до сегодняшнего дня не задумывалась.
Володя медленно опустился на корточки у стены и закрыл лицо руками. Он не плакал. Он сидел и думал — впервые, может, в жизни — не о том, как всех помирить, а о том, кого он на самом деле теряет.
Лидия Петровна смотрела на сына, сжимавшего сумку с носками, и впервые за тридцать лет не знала, что сказать.
