— Галь, ты её так затрёшь, — смеялся он, когда она в очередной раз гладила ручку, будто кошку. — Ещё неделя.
— Шесть дней, — поправляла Галина. — Сегодня уже считать не надо, сегодня почти прошло.
Оля с Денисом впервые с тех пор, как родилась Сонька, уезжали в Турцию одни, без детей. Десять дней, всё включено. Денис получил на работе премию, и Оля визжала в трубку так, что Галина отодвигала телефон от уха.
— Мам, ты точно сможешь? Тёмка же неугомонный, а Сонька сейчас вредная, восемь лет, переходный возраст у неё, представляешь?
— В восемь лет переходного возраста не бывает.
— У нашей бывает. Она вчера сказала, что я её не понимаю.
— Ну, значит, бабушка поймёт, — сказала Галина и потом улыбалась весь вечер.
Ехать решили на Витиной машине. Триста километров, четыре часа, если без пробок. Витя сам предложил: «Поживём у них, я Денису на балконе полки доделаю, раз он всё никак, а ты с малышнёй».
С первым мужем, Олиным отцом, Галина прожила двенадцать лет, из них счастливых было года три, и то с натяжкой. Витя пришёл к ней восемь лет назад с одним чемоданом и удочками. Свою квартиру он после развода оставил бывшей жене и сыну: «Я себе ещё заработаю, а парню где-то жить надо». Галине это тогда понравилось. Ей вообще многое в нём нравилось, даже то, как он долго, обстоятельно жевал и никогда не говорил с набитым ртом.
В шкафу на верхней полке, за полотенцами, у неё был спрятан пакет с шоколадом: семь больших плиток «Алёнки». Внукам, но не сразу, а на какой-нибудь особенный вечер. И банка дорогого кофе, себе. Её Галина купила ещё в мае и не открывала: решила, что откроет у Оли, на балконе, утром, пока дети спят. Будет стоять с чашкой в халате, смотреть на чужой двор и ничего не делать.
А на накопительном счёте лежали шестьдесят тысяч. В шестьдесят три Галина всё ещё работала: на полставки бухгалтером в управляющей компании, и с каждой зарплаты понемногу откладывала. Тёмке в августе шесть, он с зимы бредил велосипедом, настоящим, со скоростями, «как у Матвея из второго подъезда». Остальное на аквапарк, на зоопарк, на мороженое, сколько влезет.
— Только Оле не говори про велосипед, — предупредила она Витю. — Она начнёт: мам, зачем такие деньги, мам, он через год вырастет.
— Могила, — сказал Витя.
В дверь позвонили в четверг, в половине восьмого вечера. Выезжать собирались в субботу утром, Оля с Денисом улетали в воскресенье ранним рейсом.
Галина как раз жарила котлеты на дорогу, чтобы перекусить в машине и детям хватило на первые дни. Вытерла руки о фартук и пошла открывать, думая, что это опять соседка Нина за солью. Нина всегда приходила за солью, когда хотелось поговорить, хотя соль у неё дома была, Галина точно знала.
На пороге стояла не Нина.
На пороге стояла Зоя Павловна, Витина мама, восемьдесят шесть лет, рука в гипсе на перевязи. Рядом Витин младший брат Толик с двумя клетчатыми сумками, за ним его жена Света с переноской. В переноске недовольно орал мамин кот.
— Ну, принимайте! — бодро сказал Толик и шагнул в прихожую, не дожидаясь приглашения. Сумки поставил прямо на Галинину, синюю. — Мам, проходи, осторожно, тут порожек.
— Здравствуй, Галочка, — сказала Зоя Павловна и подставила щёку. — Ой, у вас котлетками пахнет. Это хорошо, я с утра ничего не ела, Светочка торопилась.
— Здравствуйте, — сказала Галина. — А что случилось?
— Да мама в понедельник в ванной поскользнулась, — затараторила Света, ставя переноску на пол. — Перелом лучевой кости. Врач в травмпункте сказал: со смещением, гипс минимум на шесть недель, потом разработка. Одна она жить не может, сами понимаете. Мы на месяц-полтора, пока не снимут, а там посмотрим.
— На месяц-полтора, — повторила Галина.
Из комнаты вышел Витя, в трениках, с газетой.
— Мам? Толян? Вы чего не позвонили?
— Так я тебе вчера звонил, — удивился Толик. — Говорил, что с мамой беда.
— Ты сказал, что она руку сломала. Ты не сказал, что вы её к нам везёте.
— Ну а куда ещё? — Толик развёл руками, будто ответ был очевиден, как таблица умножения. — Светка работает, я на сменах, у Лизки сессия. А вы оба дома, пенсионеры.
— Я работаю, — сказала Галина.
— Ну, полставки, — отмахнулась Света. — Это ж не работа, это так, для души.
Галина хотела спросить: «А вы предупреждали?» Даже рот открыла. Но вопрос застрял, потому что Зоя Павловна уже прошла на кухню, Толик понёс сумки в маленькую комнату, а Света выпустила кота. Кот первым делом пометил угол возле Галининой сумки.
— Барсик, ну что ты! — всплеснула руками Света. — Это он от стресса. Галь, тряпочка есть?
Тряпочка у Галины была.
Вечером Толик со Светой уехали, Зоя Павловна легла в маленькой комнате, где Галина обычно гладила и где стояла её швейная машинка. Галина сидела на кухне и смотрела на сковородку. Из двенадцати котлет осталось две.
— Вить, — сказала она тихо. — Мы в субботу едем.
Витя крутил в руках пустую чашку.
— Галь, ну ты же видишь.
— Вижу. Вижу, что у твоей мамы двое сыновей. И что второй живёт в двадцати минутах от неё.
— У Толяна Светка, она с мамой не ладит.
— А я, значит, лажу.
— Ты добрая, — сказал Витя, и было непонятно, комплимент это или приговор.
Галина позвонила Оле. Оля сначала замолчала, потом заговорила быстро-быстро:
— Мам, я всё понимаю. Мы можем сдать путёвку, там страховка, часть денег вернут…
— Даже не думай, — оборвала Галина. — Вы столько лет никуда не ездили. Я приеду. Не на машине, так на автобусе.
— Мам, ты уверена?
— Уверена, — сказала Галина, хотя уверена не была совершенно.
Утро началось с того, что Зоя Павловна провела пальцем по верху холодильника и показала Галине.
— Галочка, я не в укор. Я просто говорю. Пыль — это аллергены. Витенька в детстве астмой болел, ты знала?
— Не знала, — сказала Галина. За восемь лет Витя при ней ни разу не кашлянул.
— Вот видишь. А я знаю. Я мать.
Потом Зоя Павловна одной рукой переставила на кухне всё. Сахарницу с подоконника к плите («чтобы далеко не тянуться»), разделочные доски на другую полку, кастрюли вниз («мне наклоняться нельзя, но ты-то молодая»). Галинины специи в подписанных баночках собрала в пакет и убрала в шкаф:
— Это всё вредное, Витеньке острое нельзя, у него желудок.
Витя ел аджику ложками. Галина посмотрела на мужа. Муж смотрел в тарелку.
Самое обидное случилось в обед. Галина зашла в маленькую комнату за утюгом и увидела на тумбочке у свекрови свой пакет с «Алёнкой». Открытый. Трёх плиток уже не было.
— Зоя Павловна, это же я внукам купила.
— Ой, Галочка, я ж не знала, — свекровь сделала круглые глаза. — Полотенце искала, а там шоколадки. Думаю, ну что они лежат, засохнут. А внукам ты ещё купишь, их у тебя двое, а я одна.
Галина так и не нашлась, что на это ответить.
— А это кто у нас собрался? — продолжала Зоя Павловна, кивнув в сторону прихожей. — Сумочка-то стоит. Витя сказал, вы к дочке твоей хотели. Ну, теперь уж, конечно, никуда. Ты её разбери, Галочка, а то стоит, глаза мозолит. Барсик вон нервничает.
Галина вышла на балкон, постояла. Достала телефон и написала Нине: «Ко мне свекровь въехала. С котом». Нина ответила через минуту: «Это надолго. Кот — это всегда надолго. Держись». И сердечко.
В пятницу Света привезла список.
— Вот, Галь, это мамины лекарства, это мази, это витамины. Кальций обязательно, врач сказал, для костей. И продукты: ей творог нужен, не магазинный, рыночный. И рыба, нежирная. Аптека у вас за углом, я посмотрела.
Галина сходила в аптеку. Вышло четыре тысячи восемьсот. Творог на рынке, рыба, ещё по мелочи — тысяча девятьсот. Вечером, когда Света с Толиком заехали «проведать маму», Галина положила чеки на стол.
— Свет, вот лекарства и продукты. Как будем — на троих, на двоих?
Света посмотрела на чеки. Потом на Толика. Толик посмотрел в телевизор. Витя вдруг очень заинтересовался котом. Зоя Павловна вздохнула:
— Ох, деньги, деньги… Всё теперь деньги.
И стало тихо. Так тихо, что было слышно, как в ванной капает кран, который Витя обещал починить ещё в марте.
— Ладно, — сказала Галина и убрала чеки в карман фартука.
На ужин она поставила картошку с рыбой. Кусков было пять, по одному на каждого. Толик взял два («я со смены, голодный»). Света сказала: «Маме побольше, ей белок нужен» — и переложила свекрови ещё один. Галина посмотрела на пустое блюдо и положила себе картошки.
— Галь, а ты чего рыбу не ешь? — спросил Витя.
— Я не голодная.
Витя кивнул и доел.
Потом Галина долго думала, что обиднее: что ей не хватило рыбы или что муж кивнул.
В субботу утром, как раз в тот час, когда они должны были выезжать, к подъезду подъехала «Газель».
Толик с молчаливым парнем в оранжевой жилетке внесли в квартиру мамино кресло-качалку. Потом тумбочку с телевизором, старым, пузатым. Потом коробки, перемотанные скотчем. Потом торшер с бахромой. Потом фикус в кадке ростом с хорошего подростка.
— Это что? — Галина загородила проход в большую комнату.
— Мамины вещи, — бодро ответил Толик и обошёл её с коробкой. — Ей без кресла никак, она в нём спину держит. И телевизор свой, на ваш плоский она смотреть не может, голова кружится. Вы ж не против?
Спросил он это, уже поставив коробку на Галинин диван.
— Толя, я против.
Но Толик уже вышел за следующей. Парень в жилетке поставил фикус у балконной двери, на место гладильной доски, а доску аккуратно прислонил к стене. Барсик залез в коробку и устроился так, будто жил тут всю жизнь.
— Вить! — позвала Галина.
Витя стоял в коридоре и держал торшер.
— Галь, ну это ж на время.
— На какое время, Витя? Кресло на время не возят. На время и стулья есть.
— Ну мама просила…
— Мама просила, — повторила Галина и ушла в ванную. Не плакать: последний раз она плакала, когда разводилась с первым мужем. Просто постоять там, где нет фикуса и кота.
За стенкой Света, приехавшая следом за «Газелью», разговаривала с Зоей Павловной:
— Мам, ну мы же всё решили. Мы пока в твоей квартире поживём, присмотрим, а нашу двушку сдадим, деньги тебе на лекарства пойдут. А ты тут поживёшь, тут поликлиника рядом, и Витя рядом. Временную регистрацию тебе здесь сделаем, чтобы соцработника оформить, а там и постоянную. Витя же согласился.
Галина вышла из ванной медленно, будто пол стал скользким.
— Когда это Витя согласился?
Света обернулась. На секунду лицо у неё стало виноватым, потом снова деловым.
— Так в четверг ещё. Пока ты в другой комнате была, на кухне. Мы ему всё объяснили, он сказал: нормально, Галя поймёт.
На кухне что-то звякнуло. Витя уронил ложку.
Галина потом сама удивлялась, какой спокойной была в тот вечер. Как на работе в конце квартала, когда сверяешь цифры, находишь, где ошибка, и волноваться уже не о чем.
За стол сели все. Зоя Павловна в кресле-качалке, которое Толик перетащил на кухню («маме так удобнее»), Толик, Света, Витя. Галина поставила чайник и села последней.
— Галь, давай по-хорошему, — начала Света тем тоном, каким, наверное, говорила у себя в отделе кадров. — Сейчас ситуация такая. Маме нужен уход. И не на месяц, будем честными: ей восемьдесят шесть, после такого перелома одна она уже не сможет. Ну какие тебе внуки? У них мать с отцом есть, которые по Турциям катаются. А у нас мама.
— Я обещала дочери, — сказала Галина.
— Ой, обещала она! — Света махнула рукой. — Оля твоя взрослая женщина, найдёт, с кем детей оставить. Свекровь у неё есть, в конце концов. Это блажь, Галь. Поедешь в другой раз.
— И ещё, — Толик откашлялся. — Маме надо ванную переделать. Душевую кабину поставить, поручни. А то опять упадёт, и что тогда? Витёк говорил, у тебя отложено. Тысяч шестьдесят. Как раз хватит.
Галина посмотрела на Витю. Витя смотрел на свои руки.
— Это Тёмке на велосипед. У него в августе день рождения.
— Галочка, — ласково сказала Зоя Павловна, покачиваясь в кресле. — Ну какой велосипед? Ребёнку шесть лет, ему и самокат сойдёт. Деньги у нас в семье общие. Ты Витина жена, значит, и моя семья. Ты себе потом отложишь, а сейчас нужнее.
«Ты потом, а сейчас нужнее». Галина всю жизнь была «потом». В первом браке — потом, когда муж на ноги встанет. Потом, когда Оля вырастет. Потом, когда мама поправится. Мама не поправилась, Оля выросла, а первый муж ушёл к другой, которой всё было «сейчас».
— Значит, так, — сказала она, и голос получился ровный. — Деньги общие у нас с Витей, Зоя Павловна, по Семейному кодексу. Вас в этом кодексе нет. Это первое. Второе: ремонт в ванной я затевать не буду. И регистрацию здесь никому не оформят, ни временную, ни постоянную.
— Это почему ещё? — прищурилась Света.
— Потому что квартира не моя.
Стало тихо. Даже Барсик в коробке перестал шуршать.
— Как это не твоя? — спросил Толик.
— Три года назад я подарила её Оле. Договор дарения, у нотариуса, нотариус сам и на регистрацию в Росреестр подала. В договоре записано, что я сохраняю право пользования квартирой пожизненно. А собственник — Ольга Сергеевна. Та самая, которая по Турциям катается.
Галина повернулась к мужу.
— Витя, ты со мной ездил. В машине ждал. Я тебе потом всё рассказала, а ты сказал: «Твоё дело, Галь, это ж от твоей мамы квартира». Помнишь?
Витя молчал. Видно было: помнит. Вспомнил прямо сейчас, и вспоминать ему очень неприятно.
— Нотариус мне тогда спокойно так объяснила, — продолжала Галина. — Право проживания у вас, говорит, по договору, никто вас отсюда не выселит. А зарегистрировать кого-то, даже временно, без согласия собственника нельзя, и паспортный стол заявление без него не примет. Так что регистрация, Света, это к Оле. Она завтра улетает, в Анталье, говорят, связь хорошая. Звоните.
Света открыла рот и закрыла. Посмотрела на Толика. Толик посмотрел на Витю. Зоя Павловна перестала качаться.
— А раньше сказать не могла? — выдавила наконец Света.
— А раньше спросить не могли? — ответила Галина.
Она встала и пошла в прихожую. Синяя сумка стояла на месте. Немного пахла котом, но это проветрится. Галина проверила: всё на месте. Купальник — для бассейна с Тёмкой, если дойдут. Книжка для Соньки. Пижама.
Потом зашла в маленькую комнату и забрала с тумбочки пакет с «Алёнкой», сколько осталось. Зоя Павловна приоткрыла рот, но промолчала. Из шкафа достала банку кофе, так и не распечатанную, за полотенцами.
— Галь, ты куда? — Витя стоял в дверях кухни.
— К внукам. Как и собиралась. Автобус в девятнадцать сорок, я успеваю.
— А мама? — спросил Толик.
— А мама ваша, — Галина застегнула куртку. — Котлеты в морозилке, две пачки, я ещё в среду налепила. Таблетки в восемь утра и в восемь вечера, Света знает, она список писала. Кальций после еды. Кран в ванной капает, Витя с марта обещает, вот заодно и починит. Кресло стоит, телевизор стоит, фикус стоит. Всё, как вы хотели. Живите.
— Галя, это бессовестно! — крикнула Света. — Бросать больного человека!
— Света, у больного человека двое сыновей и невестка. Я в этом списке третья. И то случайно.
Она вытянула у сумки ручку. Колёсики стукнули о порожек.
— Галь, — тихо сказал Витя.
Галина обернулась.
— Пока я была в другой комнате, Витя, ты решил, что я пойму. Я поняла. Запасные ключи на гвоздике.
И вышла, прикрыв за собой дверь.
В автобусе было душно, сосед справа храпел, водитель слушал шансон. Галина сидела у окна и смотрела на тёмные поля. Хорошо ей не было. Но было легко, как будто долго тащила чужие сумки и наконец поставила.
Через час позвонил Витя. Она сбросила.
Потом пришло сообщение: «Галь, ну ты чего, вернись».
Потом: «Мама плачет».
Потом от Светы: «Это просто непорядочно. Мы на тебя рассчитывали».
Потом голосовое от Зои Павловны на две минуты. Галина слушать не стала, только посмотрела, как бежит зелёная полоска.
Потом снова Витя: «Галя, у мамы давление. Она всё плачет».
Ответила Галина только Оле: «Еду, буду около полуночи, не встречайте, возьму такси». Оля прислала три сердечка и «МАМА ТЫ ЛУЧШАЯ», капслоком, как в девятом классе.
Утром Оля с Денисом улетели. В дверях Оля минуты три обнимала мать и шептала:
— Мам, мне так стыдно, что из-за нас…
— Не из-за вас, — сказала Галина. — Лети давай, загорай. И не звони каждые полчаса, а то телефон выключу.
— Ты его и так выключила, — хихикнула Оля.
Это была правда.
Тёмка проснулся в семь и сразу залез к бабушке под одеяло. Сонька проснулась в девять и объявила, что на завтрак будет есть только блины. С джемом. С вишнёвым. И чтобы без косточек.
— Это джем, Соня, там не бывает косточек.
— А вдруг.
Галина напекла блинов, нашла в холодильнике вишнёвый джем и при Соньке размешала его ложкой — показала, что косточек нет. Сонька проверила сама и только тогда стала есть.
А когда дети сели смотреть мультики, Галина вышла на балкон и открыла наконец ту майскую банку кофе. Стояла в халате с чашкой и смотрела на чужой двор. Дворник спорил с какой-то женщиной из-за машины на газоне, на площадке качались двое мальчишек, на скамейке сидел голубь. Ничего особенного.
Телефон Галина включала раз в день, вечером, проверить, не писала ли Оля. Витины сообщения шли одно за другим и понемногу менялись.
В воскресенье: «Мама плачет, вернись».
В понедельник: «Галь, я не знаю, как ей мыться с гипсом. Света сказала полиэтиленом обматывать, а он слетает».
Во вторник: «Толян трубку не берёт».
В среду: «Мама сказала, что ты права. Не во всём. Но кое в чём».
В четверг сообщений не было совсем, и Галина поймала себя на том, что волнуется. Злилась на себя и всё равно волновалась. Вечером позвонила Нина.
— Галь, ты сидишь? Сядь.
— Сижу. Что, пожар?
— Хуже. Твой в среду «Газель» вызвал. Сам кресло таскал, телевизор этот, коробки. Фикус вдвоём с грузчиком еле впихнули. Я в окно смотрела, ну, ты меня знаешь. Мать в машину посадил, кота в переноске — и повёз.
— Куда повёз?
— А вот тут самое интересное, — в голосе у Нины зазвенела радость человека, который давно ждал такой новости. — Сегодня Толик приезжал, они с Витей у подъезда ругались на весь двор. Я на лавочке сидела, всё слышала. Оказывается, они со Светой уже в мамину трёшку переехали, а свою двушку сдали квартирантам. Договор на год, деньги за два месяца вперёд взяли. Думали, мама у вас до скончания века жить будет. А тут Витя привозит маму обратно. С креслом, с котом, с фикусом. Ставит всё посреди комнаты, а мама Светке говорит: «Я у себя дома, деточки. Вы же не против?»
Галина засмеялась. Сначала тихо, потом громко, до слёз. Из комнаты прибежал Тёмка:
— Бабушка, ты чего плачешь?
— Я не плачу, зайчик. Я смеюсь. У взрослых это бывает похоже.
— Ага, — серьёзно сказал Тёмка. — У мамы тоже.
— Так что теперь Светка сама за ней ухаживает, — продолжала Нина. — Квартирантов-то не выгонишь, там договор, неустойка. Толик кричал, что мать с утра Светке указывает, как полотенца складывать. И творог ей нужен рыночный.
— И рыба нежирная, — добавила Галина.
— Чего?
— Ничего, Нин. Спасибо тебе.
Витя приехал в пятницу вечером. Без звонка. Галина открыла дверь: на пороге он, с двумя пакетами и большой коробкой.
— Здравствуй, — сказал он.
— Здравствуй.
Она не пустила. Стояла в проёме, держась за ручку. Он и не лез. Стоял на площадке, большой, неловкий, и было видно, что всю дорогу репетировал, а сейчас все слова вылетели.
— Я маму домой отвёз, — сказал он наконец.
— Знаю. Нина рассказала.
— Вещи все вывез. Кресло, телевизор, фикус этот. Коробки. Кота тоже. Барсик мне, кстати, всю машину пометил.
— Тоже от стресса, — сказала Галина.
— Ага. — Он помолчал. — Доску твою гладильную на место поставил. Специи из пакета обратно расставил. По-моему, правильно, но, может, перепутал: у тебя хрен и хмели-сунели похоже подписаны.
— Не похоже.
— Я очки дома забыл. — Он перехватил пакеты в одну руку. — И кран починил.
Галина молчала.
— Я, Галь, не знаю, что сказать, — Витя смотрел куда-то ей в плечо. — Я правда думал, что ты поймёшь. Ты всегда понимаешь, я привык. Толян позвонил: маме плохо, давай к тебе. Я и сказал «да». Не подумал. Я вообще не думал, если честно. Мне так удобнее было — не думать.
Он протянул ей коробку.
— Это Тёмке. Ты свои не трогай. Это мои, с подработки, я Петровичу баню доделывал.
В коробке был велосипед. Не тот, «как у Матвея», а попроще, зато синий, Тёмкин любимый цвет. Галина никогда не говорила Вите, какой у Тёмки любимый цвет. Значит, сам запомнил. Или у Оли спросил.
— Его собирать надо, — сказала Галина.
— Соберу. Я инструменты взял.
Она отступила на шаг. Витя вошёл, поставил пакеты на пол — в одном оказались продукты, в другом его тапочки и зубная щётка, — снял куртку, сел прямо на пол в прихожей, раскрыл коробку и стал раскладывать детали.
Прибежал на шум Тёмка, увидел и закричал так, что соседи снизу, наверное, решили, что что-то случилось.
— Дедушка Витя! Это мне? Это мой?
— Твой. Только чур не трогать, пока не соберу. Подай вот тот ключик.
— Этот?
— Не, вон тот, на десять. Видишь, цифра на нём?
Следом вышла Сонька, хмурая, руки на груди.
— Я тоже хочу помогать.
— А ты будешь главным инженером, — серьёзно сказал Витя. — Будешь читать инструкцию. Я без очков.
Сонька подумала, хмыкнула, взяла инструкцию и села рядом.
Галина стояла в дверях кухни и смотрела, как они втроём сидят посреди прихожей среди болтов, пакетиков и картона и спорят, куда крепить звонок. Витя держал руль, Тёмка держал Витю за рукав, Сонька читала инструкцию вслух с выражением, как стихотворение на утреннике.
Прощать Галина пока не собиралась. Во всяком случае, не сегодня. Но и прогонять тоже.
Она пошла на кухню, поставила чайник, достала из сумки оставшиеся четыре плитки «Алёнки», разломала их на тарелку.
— Ужинать будете? — крикнула она в прихожую.
— Будем! — ответили хором все трое.
Домой они вернулись через две недели, когда прилетели Оля с Денисом, загорелые и за всю поездку поругавшиеся только раз. Для них это был рекорд.
В квартире было тихо. Ни фикуса, ни кресла, ни запаха кота. Верх холодильника протёрт до блеска. На кухне всё стояло на своих местах. Почти: хрен действительно стоял там, где должны были быть хмели-сунели.
Галина переставила банку. Открыла шкаф и положила за полотенца новую плитку шоколада. Просто так, себе.
В ванной кран больше не капал.
Витя зашёл на кухню и обнял её сзади, неуклюже, будто разучился.
— Мама звонила. Говорит, Светка ей творог с рынка носит. Жалуется.
— Кто жалуется? Мама?
— Светка, — улыбнулся Витя. — Мама довольна.
— Ну и хорошо, — сказала Галина.
Вечером она закрыла входную дверь на два оборота и пошла ставить чайник.
