В понедельник Ксения встретила Ирину Леонидовну в прихожей уже в пальто. Маша сидела на полу возле банкетки и пыталась сама застегнуть ботинки, хотя до прогулки было ещё несколько часов.
— В большой кастрюле куриный суп. Маше без сметаны, себе кладите что хотите. И сыр там новый, попробуйте, я вчера взяла на рынке. Если она опять откажется от супа, не уговаривайте, вечером разберусь.
— Хорошо. А вы сами завтракали?
— В машине что-нибудь куплю. Я опаздываю.
Ксения наклонилась к дочери, поцеловала её в макушку и ушла. Уже из лифта написала Ирине, что вечером вернётся к семи.
Так они жили десятый месяц. Ирина Леонидовна приходила пять дней в неделю к половине девятого, выходила с Машей на прогулку, занималась с ней, кормила, укладывала днём и уходила, когда возвращался кто-то из родителей. Иногда Ксения задерживалась и предупреждала заранее. Иногда Вадим приезжал раньше, но в домашний распорядок почти не вмешивался.
О еде они договорились ещё в первую неделю. Ирина однажды принесла контейнер с гречкой, Ксения увидела его в холодильнике и удивилась: зачем носить обед через полгорода, если дома всё равно готовят на троих. После этого Ирина перестала брать еду с собой. Для неё это не было ни льготой, ни существенной экономией. Просто так было удобнее.
Когда Ксения нанимала её, она больше удивлялась другому.
— Вы правда хотите только одну семью? С вашим опытом при желании можно набрать несколько.
Ирина тогда объяснила ровно столько, сколько считала нужным. В детском центре она начинала воспитателем, потом вошла в дело вместе с хозяйкой и несколько лет занималась почти всем: от набора сотрудников до разговоров с родителями. Когда появилась возможность, свою долю продала. Год прожила без работы и поняла, что по детям скучает, а по бухгалтерии, аренде и чужим сменам — нет. Поэтому хотела одну семью и нормальный рабочий день.
Ксению такой ответ устроил. Вадим на собеседовании был минут двадцать, спросил про безопасность, болезни, прогулки и сказал жене, что решать ей: всё равно именно она будет чаще общаться с няней. У него был свой бизнес, и по уровню жизни семьи Ирина быстро поняла, что на еде и обычных бытовых расходах здесь не экономят.
Во вторник Вадим, как бывало и раньше, работал дома.
В такие дни он почти всё время проводил в кабинете рядом со спальней. Ирина знала только одно: когда дверь закрыта, Маше туда нельзя. Сам Вадим на кухне появлялся редко.
Маша уснула без четверти два. Ирина убрала с детского стола пластилин, поставила сушиться вымытую после прогулки обувь и пошла обедать. Она успела налить суп, когда на кухню вошёл Вадим с телефоном в руке.
— Это из нашей кастрюли? — спросил он.
Ирина решила, что он ищет обед себе.
— Да. Вам оставить? Там ещё много.
— Нет, мне привезут. Я просто не знал, что вы тоже здесь едите.
— Мы с Ксенией так договорились ещё осенью.
— Понятно.
Он открыл холодильник, заглянул внутрь и закрыл, ничего не взяв.
— Раз Маша спит, можете, кстати, посудомойку разобрать? Там с утра всё стоит.
— Посуду Маши уберу, если там есть. За остальное хозяйство мы не договаривались.
Вадим взглянул на неё внимательнее, словно услышал не отказ, а что-то странное в самой формулировке.
— То есть вы посуду ещё делите — детская, взрослая?
— Когда речь о моей работе — да. Я убираю после Маши, стираю её вещи, слежу за её комнатой. Общую уборку и кухню Ксения со мной не обсуждала.
— Мы платим вам за день, Ирина Леонидовна. Не за отдельные тарелки.
— За день с Машей.
Через час, когда Ирина собирала Машу после сна, Вадим снова появился в коридоре.
— И с завтрашнего дня продукты приносите свои. Я не против чашки чая, конечно, но обеды — это уже как-то странно. Со мной это никто не обсуждал.
— Ксения договорилась со мной ещё при найме.
— Теперь я тоже сказал, как будет.
Он ушёл в кабинет, не дожидаясь ответа.
Ксения вернулась после семи, уставшая и сердитая на пробки. Маша сразу потянула её в комнату показывать дом из кубиков. Ирина подождала, пока они выйдут обратно, и только тогда заговорила.
— Ксения, мне нужно уточнить про завтра. Вадим сказал, что еду я теперь приношу с собой, а во время Машиного сна попросил убрать посуду из посудомойки. Вы хотите менять наши условия?
— Он вам это сегодня сказал?
— Да. Про посудомойку я отказалась. Насчёт еды решила сначала спросить вас.
Ксения поморщилась.
— Нет, ничего не менялось. Завтра не надо приходить со своим обедом. Я поговорю с ним.
— Я могу приносить еду, здесь не в еде вопрос. Мне нужно понимать, мы теперь каждый день отдельно выясняем, что именно входит в работу, или остаётся то, о чём договорились вначале.
— Остаётся. И посудомойку вам разбирать не надо. Господи, он один день дома посидел…
Ксения осеклась, посмотрела на Машу и продолжила уже спокойнее:
— Я сама разберусь. Завтра приходите как обычно.
Ирина ушла с неприятным ощущением, которое не удавалось привязать к чему-то одному. За годы работы с родителями она встречала людей, способных спорить о стоимости лишних пятнадцати минут или о том, почему ребёнок съел банан перед обедом. Сам спор её не пугал. Хуже было, когда двое взрослых в одном доме считали договорённостью разные вещи и каждый ожидал, что она сама поймёт, чья версия главнее.
В среду Ксения открыла ей дверь сама.
— Я поговорила с Вадимом. Всё остаётся как было. Ешьте здесь, отдыхайте, когда Маша спит, если всё сделано. Никакой общей уборки.
— Он с этим согласен?
— Он считает, что я слишком много решаю одна. Но это наш с ним разговор. На вашей работе ничего не меняется.
Вадим вышел из кабинета около одиннадцати, поздоровался с Ириной и спросил Машу, куда они собираются гулять. О вчерашнем разговоре он не упомянул. Ирина тоже.
В четверг дома работали оба. Для Ксении это часто был удалённый день, Вадим тоже с утра сел в кабинет. Они почти не пересекались с Ириной: Ксения работала в спальне с ноутбуком, Вадим — за закрытой дверью, Маша разложила на кухонном столе краски и попросила нарисовать жирафа.
К обеду Ксения вышла первой. Она поставила перед дочерью тарелку с котлетой, Ирине показала на полку холодильника.
— Там ещё две. Возьмите себе. Я сейчас вообще есть не могу, через пять минут созвон.
Вадим в это время проходил по коридору. Ксения говорила достаточно громко, чтобы он услышал, но он не остановился.
Маша поела, попросила почитать и уснула ближе к двум. Ирина собрала карандаши, проветрила детскую и пошла на кухню. Котлету она брать не стала. После вторника не хотелось ещё раз обсуждать чужой холодильник, даже если Ксения сама предложила. Она заварила чай и сделала бутерброд с сыром, который Ксения утром тоже велела брать.
Вадим вошёл, когда Ирина уже сидела у стола.
Его взгляд задержался на чашке и тарелке.
— Я, кажется, просил приносить еду с собой.
— А Ксения сказала, что наши прежние условия остаются.
— Ксения много чего говорит. Я вам тоже вчера сказал вполне понятно.
— Тогда вам нужно сначала договориться друг с другом. Я не могу одновременно выполнять два разных распоряжения.
— Не надо меня учить, с кем мне договариваться в собственном доме.
Из спальни донёсся голос Ксении:
— Вадим, я всё слышу. Мы это уже обсудили.
Она появилась в кухне с гарнитурой на шее. Судя по экрану ноутбука в руке, встреча у неё ещё не закончилась.
— Я сказала Ирине Леонидовне, что ничего не меняется. Если хочешь снова спорить, давай вечером.
Вадим повернулся к жене.
— Вот именно. Ты считаешь, что так и должно быть. Человек час сидит на кухне, пока мы ему платим, а я, оказывается, не могу ничего сказать. Моё мнение здесь вообще когда-нибудь учитывается?
— Это няня Маши, а не домработница. Мы с тобой это обсуждали, когда её брали.
— Мы обсуждали ребёнка. Я не обсуждал, что мы ещё и кормим взрослого человека пять дней в неделю, а он выбирает, какую тарелку обязан поставить в шкаф, а какую нет.
Ирина встала. Ей уже было неловко сидеть за столом, пока супруги спорили о том, что должны были решить между собой.
— Я могу выйти. Договорите спокойно.
— Да что вы всё время ведёте себя так, будто вас это не касается? Убери свой чай, тётя! Ты сидишь тут и обжираешь нас!
За десять месяцев Вадим ни разу не обращался к ней на «ты». Даже когда просил задержаться или сердился из-за опоздания, оставались имя-отчество и обычное «вы».
Ксения сняла гарнитуру.
— Ты вообще слышишь, что сейчас сказал?
— Да слышу я, что сказал. Мне надоело, что вы обе делаете из меня идиота из-за куска сыра.
— Ирина Леонидовна ничего из тебя не делает. Это ты орёшь на человека, который у нас работает.
— Работает? Она сейчас что делает?
Ирина взяла чашку, вылила чай в раковину и поставила её возле чайника. Пить после этого всё равно не хотелось.
— Ксения, сегодня я останусь до семи, как мы договорились. Завтра не приду.
— Подождите. Не решайте сейчас из-за его крика. Я закончу встречу, мы поговорим.
— Поговорить можем. На работу я больше не выйду.
Вадим усмехнулся.
— Ну конечно. Из-за одной фразы теперь увольнение. Ирина Леонидовна, давайте без спектакля. У вас здесь очень хорошие условия, и зарплата, насколько я понимаю, тоже выше рынка.
— Я знаю, сколько вы мне платите.
— Тогда хотя бы подумайте до вечера. Найти место с такой оплатой в вашем возрасте не так просто.
Ксения перебила его:
— Вадим, прекрати. Я тебе ещё при найме рассказывала: Ирина Леонидовна продала свою долю в детском центре и специально искала только одну семью.
Он повернулся к жене.
— Какую долю? Ты говорила, она там руководила.
— Руководила и была совладельцем. Я тебе это говорила. Ты тогда половину разговора слушал одним ухом.
Вадим замолчал, потом посмотрел на Ирину.
— Я не знал.
— И знать вам было не обязательно. К моей работе это не относилось.
Ирина вышла из кухни. Маша скоро должна была проснуться.
Через сорок минут девочка завозилась под одеялом, но вставать не хотела. Ирина помогла ей одеться, дала воды, потом они вернулись к недорисованному жирафу.
Ближе к пяти Маша вспомнила:
— А завтра за длинными шишками пойдём? Ты обещала показать, где они растут.
Ирина отложила карандаш.
— Завтра я не приду, Маш.
Девочка сразу перестала рисовать.
— Ты заболела? Я могу тихо играть, если у тебя голова болит.
— Нет, я здорова. Просто больше не буду здесь работать. Мама с папой найдут другую няню.
— Не хочу другую. Ты же мне обещала шишки.
— Знаю. Сегодня до парка уже не успеем.
Маша насупилась и долго возила зелёным карандашом по краю листа, хотя там уже ничего не нужно было закрашивать. Потом спросила, можно ли хотя бы закончить жирафа вместе.
В семь Ксения вышла проводить Ирину. Вадим из кабинета не появился.
— Я не буду вас уговаривать при нём, — сказала Ксения в прихожей. — Но сегодня вечером всё-таки позвоню. Мы десять месяцев нормально работали, мне не хочется, чтобы всё закончилось вот этими пятью минутами.
— Позвоните. Только не просите меня завтра прийти так, будто четверга не было.
— Не попрошу. Маше вы уже сказали?
— Что завтра меня не будет. Остальное лучше объясните вы.
Ирина отдала ей ключ от квартиры, чтобы потом не возвращаться ради него.
Домой она ехала на метро, как всегда. Уже в вагоне открыла прогноз погоды и только тогда вспомнила, что утром не надо будет проверять, во что одевать Машу на прогулку.
В пятницу около полудня Ксения написала: «Маша со мной. После обеда Вадим освободится, я поеду на работу. Она спрашивала про вас. Я сказала, что вы больше у нас не работаете и что она здесь ни при чём».
Ирина ответила, что Ксения сказала правильно.
Следом пришёл вопрос про дневной сон. Последние две недели Маша всё чаще пыталась его пропустить, и Ксения не могла вспомнить, сколько времени Ирина обычно давала ей полежать, прежде чем разрешала вставать. Ирина написала, как делала раньше.
На выходных Ксения больше не обращалась.
В понедельник вечером позвонил Вадим. До этого он никогда не набирал Ирину сам, если дело не касалось задержки или изменения времени.
— Ирина Леонидовна, я про четверг. Не буду вам рассказывать, что устал или разозлился на Ксению. Я сказал гадость. Извините.
— Извинение принимаю.
Он помолчал.
— Маша вас спрашивает. И Ксения, конечно, тоже хочет, чтобы вы вернулись. Я решил сам позвонить, а не передавать через неё. Если дело в условиях — я больше их трогать не буду. И оплату можем поднять.
— Не надо поднимать. Я не вернусь.
— Совсем?
— Совсем.
— Я не собираюсь больше разговаривать с вами так, как в четверг.
— Верю. Но я не хочу приходить в дом и думать, не решите ли вы через неделю, что няня должна ещё что-нибудь, потому что день уже оплачен.
— То есть уже ничего не исправить?
Ирина не ответила сразу. Она скучала по Маше сильнее, чем ожидала за эти четыре дня, и именно поэтому не хотела изображать, будто решение далось легко.
— Вернуться — нет.
Вадим шумно выдохнул в трубку.
— Ясно. Тогда больше уговаривать не буду.
