– Я в опеку позвонила, – сказала свекровь и поставила передо мной тарелку с овсянкой. – Пусть придут и посмотрят, как ребёнок живёт, пока мать по ночам неизвестно где.
Я только вошла. Даже куртку не сняла: сутки на ногах, семнадцать вызовов, последний – дед на Никитской, который упал в ванной и полчаса стеснялся открыть нам дверь. А тут каша. И вот это.
– Повторите, пожалуйста, – сказала я. – Куда вы позвонили?
– В опеку. – Галина Фёдоровна вытерла руки о полотенце, аккуратно, каждый палец по отдельности. – Не смотри так, Надя. Я тебе не враг.
– Я была на смене. На скорой. Вы это прекрасно знаете.
– Знаю. – Она кивнула на холодильник.
Там под магнитом висел календарь с котятами, который Сава притащил из садика. На октябре стояли крестики. Аккуратные, шариковой ручкой.
– Десять ночей тебя дома не было, – сказала свекровь. – Я посчитала. Ребёнку шесть лет. Ему мать нужна, а не крестики.
Десять. Правда десять: в октябре на подстанции двое слегли с пневмонией, и старшая умоляла закрыть дыры в графике. Я закрывала. Деньги, между прочим, тоже были не лишние, с тех пор как в доме прибавился едок.
Но вслух я сказала другое:
– Ночью с Савой Костя. И вы. Двое взрослых за стенкой. Какой ещё присмотр нужен?
– Отец спит как убитый. А я не нанималась. – Она села напротив и сложила руки на клеёнке. – Я своих двоих одна подняла, Надя. Без всяких скорых. И ко мне опека ни разу не ходила.
Жила она у нас почти два месяца. В конце августа продала свою однушку в Буе, деньги отдала младшему, Вадиму, на первый взнос за трёшку в новостройке. Дом обещали сдать через год с небольшим, и Вадим клялся, что там будет мамина комната. А пока мама приехала к старшему. Временно.
Временно она заняла детскую. С её спиной, сказала, на кресле-кровати нельзя. Так что Сава восьмую неделю спал у нас в спальне на этом самом кресле, свернувшись креветкой, и по утрам жаловался, что подушка уезжает.
– И что дальше? – спросила я. – Ну придут. Ну посмотрят.
– Посмотрят и напишут как есть. – Свекровь пожала плечами. – Может, тогда сама поймёшь: или работа, или семья. Не нравится – у тебя мать в Галиче, дом большой. Поживёшь там, остынешь. А Савушка с отцом останется. И со мной.
Я засмеялась. Нехорошо засмеялась, сама слышала.
– Галина Фёдоровна, вы у меня в гостях почти два месяца. В бабушкиной квартире. И вы предлагаете уехать мне?
– Я у сына, – сказала она и отвернулась к плите.
На подоконнике за её спиной стояла банка с луковицей. Сава посадил её для садика ещё в сентябре, и лук вымахал такими длинными перьями, что они загибались о стекло. Не знаю, почему я на них тогда уставилась. Смотрела и смотрела.
Овсянку так и не съела.
***
Костя пришёл в восьмом часу, пропахший соляркой: он у меня слесарь в автобусном парке. Я дождалась, пока Сава уснёт на своём кресле, и вытащила мужа на балкон.
– Ты знал?
Он долго ковырял ногтем облупившуюся краску на перилах.
– Мама говорила, что хочет. Я думал, просто так говорит.
– Просто так. Она позвонила в опеку на мать твоего сына, Костя. На меня.
– Надь, ну она переживает. – Он посмотрел почти жалобно. – Пойми, она всё Вадьке отдала. Квартиру продала, вообще всё. Ей страшно. Придут, посмотрят, уйдут. У нас же всё нормально. Не раздувай.
– Пусть тогда Вадим её и успокаивает. У него скоро трёшка будет.
– Через год с лишним.
И замолчал. Он умеет замолкать так, что разговор будто кончился, хотя ничего не решено. Раньше меня это смешило.
Ночью я не спала. Лежала и слушала, как Сава сопит на кресле, как за стенкой бубнит телевизор: свекровь засыпала под сериалы и никогда их не выключала.
Утром позвонила в опеку сама. Нашла номер на сайте районной администрации, дождалась девяти. Ответила женщина, которая явно что-то жевала.
– Да, обращение по вашему адресу поступило, – сказала она. – Специалист с вами свяжется, согласует время. Обычная проверка, не волнуйтесь.
– А можно узнать, от кого?
– Не положено. – Она помолчала и вдруг добавила тише: – Там, вообще-то, два обращения. Второе вроде от соседей.
От соседей.
Я положила трубку и долго стояла в коридоре, перебирая в голове всех, с кем здороваюсь в подъезде.
Комната за пятнадцать тысяч
В субботу я положила перед свекровью распечатку. Комната в двушке на улице Мира, хозяйка – одинокая пенсионерка, пятнадцать тысяч в месяц, коммуналка включена. Десять минут на автобусе от Вадима.
– Это что? – Галина Фёдоровна отодвинула листок двумя пальцами, как грязную салфетку.
– Комната. Я ходила смотреть. Светлая, окно во двор, хозяйка тихая, Валентина Ивановна. Платить буду я, сколько понадобится, пока Вадим не получит ключи. Целиком, не пополам.
Костя у мойки перестал тереть сковородку.
– Подачку, значит. – Голос у свекрови стал тонкий. – Чтобы я в шестьдесят шесть лет по чужим углам? При двух живых сыновьях?
– Это не подачка. Нормальная комната, своя, с дверью. Вы же сами говорите, что вам со спиной нужен покой. Там будет покой. А Саве нужна его детская.
– Детская ему нужна. – Она хмыкнула. – Шесть лет мальчишке, а у него, видите ли, детская. Мы с Костей и Вадиком в Буе втроём в одной комнате жили, и ничего, людьми выросли.
– Мам, – сказал Костя. – Ну ты хоть подумай.
Она повернулась к нему так резко, что задела локтем чашку. Чашка поехала по столу, и Костя поймал её у самого края.
– И ты туда же?
И тут с её лицом что-то случилось. Не злость, злость я у неё видела. Она вдруг стала маленькой. Посмотрела на свои руки, на распухшие костяшки, и сказала совсем другим голосом, глухо:
– Я на ту однушку двенадцать лет в очереди на льнокомбинате стояла. Обои сама клеила. А теперь, значит, к Валентине Ивановне.
Секунды три. Потом встала, ушла в детскую и закрыла дверь. Телевизор заработал громче обычного.
Костя поставил чашку на место и пошёл курить. Распечатка осталась на столе. Вечером я нашла её в мусорном ведре. Сложенную вчетверо. Не скомканную – сложенную.
***
Во вторник на смене мне позвонила воспитательница. Мы как раз стояли у заправки, Михалыч, мой напарник, воевал с кофейным автоматом, который глотал десятирублёвые монеты и ничего не давал взамен. Михалыч писал на этот автомат жалобу главврачу уже раза четыре.
– Надежда Алексеевна, неудобно говорить, – начала Олеся Игоревна. – Но вы должны знать. Вчера ваша свекровь приходила. Просила, чтобы мы написали бумагу: мама ребёнка не забирает, сидит он у нас до закрытия, приходит неопрятный.
– И что вы?
– Ничего. Мы такое по просьбе родственников не пишем. Если опека запросит характеристику официально, напишем как есть. А как есть – Сава у нас чистенький, накормленный, стихи лучше всех в группе читает. Забирает то папа, то бабушка, то вы. Обычный ребёнок.
– Олеся Игоревна, а можно я сама такую характеристику попрошу? Ту, где как есть.
Она замялась, сказала, что спросит у заведующей. Спросила. Через два дня бумага с печатью лежала у меня в сумке.
А под утро нас вызвали на Заволжскую. Девочка лет пяти, высокая температура. Одна в квартире. Вызвала соседка в халате, услышала через стенку, как ребёнок плачет. Мать работала в ночь на хлебозаводе, прибежала минут через двадцать прямо в белой косынке. Девочку мы увезли в больницу вместе с ней. Обошлось.
Обратно ехали молча. Я сидела в салоне у носилок, смотрела в тёмное окно и думала: а вдруг свекровь права? Не про опеку, бог с ней. Про другое. Позавчера Сава спросил по телефону:
– Мам, ты придёшь, когда я уже сплю?
– Когда ты уже проснёшься, – сказала я.
– А, – сказал он. И всё.
Прошлой зимой нас как-то вызвал дед с Юбилейной. Давление, говорит. Приезжаем, а давление в норме, просто он купил аквариум с гуппи и хотел, чтобы кто-нибудь посмотрел. Больше некому было. Мы посмотрели. Михалыч даже рыбок пересчитал, их было одиннадцать. Впрочем, не о том речь.
– Ты чего скисла? – Михалыч обернулся с переднего сиденья.
Я рассказала. Он дожевал пирожок с капустой и сказал:
– Не путай. Там девчонка одна была за запертой дверью. А у тебя дома двое взрослых и полный холодильник. Разные вещи, Надюха. Совсем.
Я кивнула. Но до конца смены не отпустило.
Домой пришла в половине девятого. Костя был выходной, сидел на кухне над остывшим чаем и ждал меня, что на него не похоже.
– Мама просила, чтобы я на проверке сказал, что тебя дома почти не бывает, – сказал он, не поднимая глаз.
И не сказал, что ей ответил.
Разговор за закрытой дверью
– И что ты ответил? – спросила я.
– Что подумаю.
Подумает он. Я стояла в куртке, с сумкой на плече, и смотрела на мужа, с которым прожила одиннадцать лет.
– Подумаешь, – повторила я. – Соврать про жену или не соврать. Есть над чем подумать, конечно.
– Надь, я не так.
– А как?
Он не ответил. Встал, поставил чашку в раковину и ушёл в ванную. Я слышала, как он там долго льёт воду. Просто льёт, ничего не моет.
Через две ночи я проснулась от жажды. Пошла на кухню босиком. В коридоре пол ледяной, у нас всегда тянет от входной двери. Дверь в детскую была прикрыта неплотно, и оттуда шёл голос свекрови. Тихий, совсем не дневной.
– Вадик, ну хоть на раскладушке. Хоть у вас на кухне.
Пауза. Я стояла и не дышала.
– Я понимаю, что вас пятеро. Понимаю, сынок. Я всё понимаю. – Она всхлипнула, и это было так на неё не похоже, что сперва я решила: телевизор. – А мне этот год где? Ты мне комнату обещал. Ну да, в новом доме. А до нового дома?
Опять пауза, длинная.
– Нет, Косте не говорю. Не надо ему. – Голос стал твёрже. – Он меня не выгонит, он не такой. А Надька уедет, вот увидишь. Опека напишет – и уедет к матери, она гордая. Тогда и я тут спокойно, и Савушка при мне.
Я тихонько вернулась в спальню. Воды так и не попила.
Легла и уставилась в потолок. В голову, как назло, полезло совсем другое. Четыре года назад, когда умерла бабушка, свекровь приехала из Буя первым автобусом, в шесть утра. Никто её не звал. Вымыла полы во всей квартире, наварила кутьи, два дня встречала людей и наливала, пока я сидела на табуретке и ничего не могла. Потом уехала, и мы об этом ни разу больше не говорили.
Вот я и лежала и думала: может, отдать ей эту детскую, пока Вадим не получит ключи? Купить Саве нормальный диванчик в спальню. Перетерпеть. Год с лишним, не вечность же.
Потом вспомнила «она гордая». И что Сава два месяца спит креветкой на кресле. И что муж подумает.
Под утро встала, пошла на кухню и съела холодную гречку прямо из кастрюли, ложкой. Противно, если честно. Но есть хотелось ужасно.
***
Дальше я действовала, как на вызове. По списку.
На подстанции попросила у старшей, Риммы Габдулловны, справку о графике работы за два месяца, с подписью и печатью. Римма посмотрела на меня поверх очков и ничего не спросила, за что я ей до сих пор благодарна. В детской поликлинике взяла выписку из Савиной карты: прививки по графику, осмотры вовремя, последний раз болел в марте. На Госуслугах заказала выписку из реестра на квартиру. Собственник один, я. Основание – свидетельство о праве на наследство по завещанию бабушки, Зои Николаевны.
Потом позвонила Лиде. Лида работает юристом в конторе на Советской, а познакомились мы на вызове, когда она поскользнулась у подъезда и сломала запястье. С тех пор она дарит мне на день рождения носки с ёжиками. Каждый год, одни и те же ёжики.
– Если человек живёт у тебя без регистрации и ты больше не согласна, – сказала Лида, – уведомляешь письменно. Срок даёшь разумный, недели две, а лучше три. Передаёшь при свидетеле, копию оставляешь себе. Замки не меняешь, вещи не выносишь, ничего такого. Не съедет – иск о выселении. Но до суда обычно не доходит, Надь. Люди собирают вещи раньше.
– А если скажет, что она тут у сына?
– Муж у тебя не собственник. Решаешь ты.
Уведомление я писала ночью на кухне, от руки. Первый лист залила чаем, когда Сава заворочался в спальне и я дёрнулась. Второй вышел ровный: прошу освободить жилое помещение до первого декабря, число, подпись. Без всяких «уважаемая» и «к сожалению». Сложила вдвое и убрала в ящик со скатертями.
Опека позвонила в понедельник. Специалист, Инна Сергеевна, назначила проверку на четверг, на одиннадцать. Я взяла отгул. Время свекровь, видимо, узнала от Кости.
А в среду вечером она достала гладильную доску и перегладила все Савины рубашки. Все до одной, даже праздничную, с бабочкой, которую он надевал один раз, на новогодний утренник. Я так и не поняла, зачем она это сделала. Может, хотела, чтобы ребёнок выглядел ухоженным. Может, руки нечем было занять.
В четверг без десяти одиннадцать она надела выходную кофту, причесалась и спустилась вниз встречать опеку. Сама.
Акт на кухонном столе
Опека оказалась одной молодой женщиной лет тридцати, в куртке с мокрым меховым воротником и с зонтом в жёлтых утятах. Этот зонт я почему-то помню лучше, чем её лицо.
Свекровь вошла первой и сразу повела:
– Вот, проходите, разуваться не надо. Вот кухня. А вот, смотрите, где ребёнок спит. На кресле. Шесть лет мальчику.
Инна Сергеевна всё-таки разулась. Поздоровалась со мной, показала удостоверение и спросила, можно ли осмотреть квартиру. Я разрешила. Она открыла холодильник: суп, котлеты, творожки, которые Сава ест по два за раз. Кивнула, что-то записала.
В спальне долго смотрела на кресло-кровать. Потом спросила:
– А вторая комната у вас какая?
– Детская, – сказала я.
Инна Сергеевна открыла дверь. Телевизор на тумбочке. Гладильная доска, на ней рубашка с бабочкой. Коробки с надписью «Буй, посуда». Тонометр и таблетки на подоконнике, тапочки у кровати. Савины игрушки – в двух клетчатых сумках у стены, одна на другой.
– Здесь кто живёт? – спросила Инна Сергеевна.
– Я, – сказала свекровь. – Временно.
– С какого времени?
– С сентября.
– То есть ребёнок с сентября спит на кресле в комнате родителей?
Свекровь открыла рот и закрыла.
Потом сели на кухне. Я выложила на стол всё по порядку: выписку на квартиру, справку с подстанции, характеристику из садика, выписку из карты.
– В обращении сказано, что мать систематически не ночует дома и ребёнок остаётся без присмотра, – сказала она. – Кто с ребёнком, когда вы на смене?
– Муж. И Галина Фёдоровна.
Инна Сергеевна повернулась к свекрови:
– Это так?
– Ну, – сказала та. – Я. И отец.
– Значит, без присмотра ребёнок не остаётся.
Писала она минут десять. Потом сказала: условия удовлетворительные, ребёнок ухожен, угрозы нет. Рекомендация одна – вернуть ребёнку отдельное спальное место. Акт можно будет забрать в отделе.
Тогда я открыла ящик со скатертями и достала сложенный лист.
– Галина Фёдоровна, это вам. Срок – до первого декабря. – Я повернулась к Инне Сергеевне. – Вы просто видели, что я передала? Больше ничего не нужно.
Инна Сергеевна посмотрела на меня, потом на свекровь.
– Это ваши семейные дела, – сказала она осторожно. – Но да. Видела.
Свекровь читала долго, губы шевелились. Потом положила лист на стол текстом вниз и разгладила ладонью. Встала, вышла в коридор, натянула сапоги, не застёгивая. Схватила пальто с вешалки и, даже не надев его, пулей вылетела за дверь. Дверь не закрыла. Я слышала, как она бежит вниз по лестнице и хлопают расстёгнутые голенища.
Инна Сергеевна взяла свой зонт с утятами и уже на пороге сказала:
– Вы бы ей позвонили потом.
Позвонила бы я или нет, не знаю. Не успела: через полчаса позвонил Костя.
***
Вечером приехал Вадим. Со мной не поздоровался. Они с Костей за три ходки вынесли из детской телевизор, коробки, тонометр, гладильную доску. Рубашку с бабочкой Костя снял с доски и аккуратно положил на Савину полку.
– Ты могла сказать мне, – сказал Костя, когда Вадим ушёл с последней коробкой. – Хоть мне. Не при чужом человеке.
– А ты бы что? Подумал?
– Я бы не стал про тебя врать.
– Я этого не знала, Костя. Ты мне так и не сказал.
Он постоял, надел куртку и уехал с братом. Две ночи ночевал у Вадима, говорил, маму надо устроить. На третью вернулся, поужинал и лёг спать. О матери мы с тех пор говорим мало и коротко. Звонит он ей с балкона, прикрыв за собой дверь.
Свекровь живёт у Вадима, в однушке, где их теперь шестеро. Спит на кресле-кровати, другого места там нет. Это мне Оксана рассказала, Вадимова жена.
Детскую мы с Савой отмыли в субботу. Повесили обратно его шторы с ракетами. Две ночи он спал у себя, гордый. На третью пришёл к нам в обнимку с подушкой и улёгся на кресло.
– Бабушка на меня обиделась? – спросил он в темноте.
– Нет. Бабушка живёт у дяди Вадима.
– А почему?
Я сделала вид, что сплю.
Акт я через неделю забрала в отделе. Лежит в том же ящике со скатертями. Календарь с котятами я с холодильника сняла, но не выбросила.
А кто написал второе обращение, так и не узнала. Соседка с пятого этажа здоровается со мной, как раньше. Та, что со второго, перестала. Но, может, она просто плохо видит.
Иногда, когда Костя закрывает за собой балконную дверь, я думаю про тот четверг. Бумагу я имела право отдать. А вот отдавать её при чужом человеке, в тот самый час, когда опека и так всё решила в мою пользу, – тут я до сих пор не уверена.
Скажите честно: вы бы оставили свекровь в детской, пока Вadim не получит ключи, раз идти ей, по сути, некуда? Или тоже вручили бы ей эту бумагу, да ещё при опеке?
