В одном лежали творог, гречка и то печенье с орехами, которое любил племянник Мишка. В другом – курица, порошок и упаковка носков для Романа, потому что брат опять ходил в дырявых и все повторял, что руки не доходят купить.
На первом этаже она заметила, что в окне светит новая люстра у соседей. Красивая, хрустальная, похожая на ту, что видела в каталоге и закрыла, потому что деньги были нужнее. Не для себя, конечно. Для Мишки нужна была секция по плаванию, а люстра – это пустяк.
На втором этаже её перехватила Марина из седьмой квартиры, спросила, как дела, и Олеся ответила, что хорошо, работа, забот много, как дела у неё самой. Она знала, что Марина скажет что-то про мужа и зарплату, потому что всегда говорила, и правда сказала.
Олеся слушала, кивала, думала про то, что давно не звонила подруге в Питере, которая не понимала, почему Олеся не приехала в отпуск, и она так и не решилась сказать про то, что деньги пошли на холодильник для ее брата Ромы.
За пять лет она выучила этот подъезд до последней трещины на стене. Знала, что на третьем этаже вечно пахнет чем-то жареным, что на четвертом кто-то докуривает и бросает бычки прямо в цветочный горшок, что перед их дверью половик всегда сбит в сторону, будто по нему топчутся, не вытирая ног. Она наклонилась, поправила этот половик носком туфли, привычно, как поправляла тут все. На третьем этаже остановилась на минуту, чтобы перехватить пакеты. Руки болели, но это была деловая боль, от того, что ты несёшь нечто важное и нужное.
Ключ у неё был свой, брат сам когда-то дал, чтобы она могла заносить продукты, если их нет дома. Олеся вставила его в замок, но поворачивать не стала. Из-за двери послышались голоса, и один из них, женский, был на той высокой ноте, на которой Вера обычно не разговаривала при ней.
– Я больше не могу так, Рома, – говорила невестка. – Я захожу на свою же кухню, а там она уже все переставила. Крупы по банкам разложила, полотенце другое повесила. Как будто это ее квартира, а мы тут квартиранты!
Олеся замерла с ключом в замке. Пакеты тянули руки вниз, но она их не опускала.
– Ну она же помочь хочет, – устало сказал Роман. – Ты чего заводишься!
– Помочь. – Вера будто выплюнула это слово. – Помощь бывает только по просьбе. А это не помощь, это поводок. Она нам эти деньги дает, а потом смотрит, что мы на них купили. Мишке кроссовки не те выбрали – она уже губы поджала. Я в отпуск хотела летом, а она: зачем вам море, вы вон еще за холодильник не рассчитались. Мы взрослые люди, Рома! Ей сорок три, у нее ни мужа, ни детей, вот она в нашей жизни и живет вместо своей.
Олеся почувствовала, как металл ключа впивается в ладонь. Холодильник. Сорок три года. Вместо своей жизни. Она прижалась спиной к косяку двери, стараясь не издавать звука. Из квартиры слышны были обычные звуки – звякнула ложка о чашку, потом слышно было, как Роман вздохнул.
– Слушай, она правда как вторая мать, – сказал он, но в голосе его что-то сломалось, стало неубеждённым, как если бы он сам себе не верил в то, что говорит.
– Это её проблема, что она для себя ничего не создала, – продолжала Вера, и Олеся услышала в этом не просто злость, а какую-то боль, усталую боль человека, который давно хочет её выразить. – Не нужно нас в это втягивать. Я не просила, чтобы она жила жизнью нашей семьей.
Брат молчал долго. Олеся стояла и ждала, что он сейчас скажет то, что говорил ей всегда, – что она молодец, что без неё они бы пропали, что она им как вторая мать. Ждала, что защитит её.
– Так а что я сделаю, – сказал наконец Роман, и голос у него был не злой, а какой-то ленивый, домашний, как голос человека, который устал что-то доказывать. – Откажусь? Она же с ума сойдёт. У неё кроме нас никого нет. Мать умерла, с работы этой своей она через пять лет вылетит, подруг нормальных нет. Вот и цепляется. Пусть возит, мне что, жалко её гречку эту, что ли. Ей так легче, ну ходит и ходит.
Последние слова прозвучали не только устало, но и с каким-то безразличием, будто речь шла не о его родной сестре, а о привидении, которое приходит по субботам.
– То есть ты её из жалости терпишь? – тихо сказала Вера.
– А ты как хотела. Родная сестра все-таки, не выгонять же. Да и Мишка к ней привязан.
– Мишка привыкнет, – ответила Вера, и в голосе её что-то изменилось, стало холоднее.
Олеся очень аккуратно вытащила ключ из замка. Металл чуть скрипнул, и она вся сжалась, будто её сейчас поймают на чём-то стыдном, хотя за дверью разговор продолжался, как если бы её здесь никогда и не было. Потом подхватила пакеты, ощутив их вес острее, чем когда-либо, и пошла вниз, стараясь ступать тихо, хотя ступеньки под ней всё равно скрипели.
В голове крутилось только одно: Они терпели её.
***
Во дворе она поставила пакеты на лавку у подъезда, рядом с корзиной, в которой кто-то оставил старые газеты. Курица, порошок, носки, печенье с орехами. Все это она несла как доказательство, что она нужная, что она держит на себе целую семью. Но доказательство оказалось не к месту. Она сидела и смотрела на эти пакеты, на то, как сквозь целлофан просвечивает жёлтая упаковка печенья, и медленно понимала, что держала она только сама себя, вцепившись в них обеими руками.
Пять лет назад, на девятый день после маминых похорон, Роман сидел у неё на кухне, в той квартире, которая казалась ей тогда огромной и чужой. Он крутил в руках стакан воды и говорил, не глядя на неё, что не тянет. Бизнес, который они с приятелем открыли, лопнул, они не рассчитались с поставщиком. Вера сидела в комнате, качала маленького Мишку, которому было тогда два года, и не работала, потому что нельзя было оставить ребёнка. Долги, аренда, садик. Он не плакал, он просто смотрел в стол и говорил ровным голосом, что не знает, как быть.
Олеся была единственной, кто в тот момент работал нормально, получал зарплату и имел сбережения. Мама давно уже была только воспоминанием, которое болело по ночам, но в этот момент Олеся услышала её голос в своей голове с такой ясностью, как если бы та сидела рядом. «Ты старшая, ты присмотри за Ромкой, он же непутевый».
Мама говорила так всю жизнь, и Олеся помнила этот завет, держала его в груди, как булыжник.
И она присмотрела.
Сначала это были разовые вещи, заплатить за садик, потому что Мишка не виноват, что отец неудачник, купить мальчику зимний комбинезон, потому что нельзя оставить маленького мерзнуть, подкинуть на аренду квартиры, потому что не могла же она позволить выселить брата на улицу.
После каждого вложения она ощущала облегчение, словно расплачивалась за свою удачу, за то, что была старшей и потому не сломалась, как он.
Потом это стало каждым месяцем. Пятого числа, когда к ней приходила зарплата, она переводила брату часть, почти половину, и это было так же обязательно, как оплатить за электроэнергию.
Она отказалась от нового пуховика, которую видела в магазине на Невском, третий год ходила в старом пальто, отменила поездку к подруге в Питер, потому что как раз в тот месяц Мишке понадобился репетитор, потому что нужно было готовить ребенка к школе.
Она вела в телефоне список, куда что ушло, не для того, чтобы потом попрекать – она никогда бы этого не сделала, – а чтобы чувствовать под ногами твёрдое: вот, я не зря живу, я нужна. Без этого списка дни казались пустыми.
Она приезжала к ним по субботам, всегда по субботам, как часовой. Разбирала холодильник, выкидывала просрочку, о которой они никогда не вспомнили бы, мыла плиту, которую Вера, по её мнению, мыла плохо. Она перевешивала полотенца в ванной на более мягкие. Складывала детскую одежду в ящик иначе, чтобы была видна каждая вещь. Она правда думала, что делает добро, что создаёт порядок из хаоса, красоту из хаоса.
Ей ни разу не пришло в голову, что каждую субботу в этой квартире ждали, когда она наконец уедет и можно будет вернуться к своей жизни…
Ей ни разу не пришло в голову, потому что она не хотела знать.
***
Теперь она сидела на лавке во дворе, в пальто, и заново прокручивала все эти субботы, и каждая поворачивалась к ней другим боком, как хорошо ей знакомый подъезд, но в зеркале.
Как Вера уходила с кухни, стоило Олесе зайти, уходила, не попрощавшись, под предлогом, что нужно Мишку укладывать, или ванну чистить, или ещё что-то срочное. Олеся вспомнила, как однажды, два года назад, она пришла раньше обычного, в пятницу, и застала Веру на диване с журналом. Просто так, ничего не делая. Вера вскочила, будто поймали за чем-то преступным, и тут же затараторила про то, что собиралась встать, столько всего накопилось.
Олеся тогда улыбнулась и сказала, что ничего, отдыхай, а сама прошла на кухню и начала разбирать шкафы. Четыре часа она протирала полки, пока Вера сидела в комнате и не издавала звука.
Или вот эта суббота, когда Мишка подарил ей рисунок – дом с трубой и солнцем, и подписал внизу печатными буквами: «ОЛЕСЕ». Она спросила, где его повесить, и Вера сказала, что можно на холодильник, но потом, когда Олеся вышла, переместила этот рисунок в Мишину комнату, в папку с остальными. Олеся случайно заметила это, когда брала пальто, и ничего не сказала. Просто встала и ушла, стараясь, чтобы никто не видел её лицо.
А может, Вера была права. Может быть, она и правда вторглась в чужую жизнь, выдав это вторжение за заботу. Может быть, это не любовь была, а одержимость, способ заполнить пустоту, которую оставила мама, которую оставила сама Олеся, не создав себе ничего своего.
***
Она поднялась с лавки. Пакеты лежали на доске, и она взяла их, но не для того, чтобы подняться в квартиру. Сделала несколько шагов вперёд, к мусорному контейнеру, и остановилась. В ладонях горел вес: курица, гречка, печенье. Нужное, важное. Доказательство. Но доказательство чего? Её необходимости или её одиночества?
Она открыла контейнер. Запах – гниль и что-то сладкое, гнилое. Пакеты висели в её руках, как камень. Один момент – и она выбросит их. Уйдёт. Не поднимется на пятый этаж и не будет спрашивать, почему Роман промолчал, а не защитил её. Не будет ждать прощения или объяснения, которое никогда не придёт. Не будет больше приезжать по субботам, не будет мыть их плиту, не будет видеть, как Вера уходит из кухни, едва Олеся переступает порог.
Она выбросила первый пакет. Он упал на дно контейнера с глухим звуком. Потом второй.
Печенье с орехами разбилось при падении.
Олеся закрыла крышку и поднялась в квартиру.
На лестнице, на четвёртом этаже, она встретила Мишку. Он спускался с друзьями, громко смеялся, прыгал через две ступеньки, держась за перила. Когда увидел Олесю, лицо его посветлело.
– Тётя Ося! – крикнул он. – Мы в хоккей играем! Ты смотреть будешь?
Олеся остановилась. Мишке было одиннадцать. Через семь лет он уйдёт из дома. Может быть, в двадцать два года он будет вспоминать эти субботы и думать, что тётя Ося была раздражающей, назойливой женщиной, которая всё переделывала по-своему. Или, может быть, не будет вспоминать вообще. Люди забывают, особенно детское восприятие стирается быстро, заменяется взрослым недовольством или благодарностью, которая не теплит.
– Я посмотрю, – сказала Олеся.
Мальчик улыбнулся и убежал дальше, топая ногами по ступеням. Она слышала его голос во дворе, громкий, живой, чужой.
На пятом этаже она не вставила ключ в замок. Просто постояла перед дверью, слушая, есть ли там голоса. Ничего. Только телевизор.
Она повернулась и спустилась обратно.
Они звонили три раза за следующую неделю. Сначала Роман, спрашивал, где она, всё ли в порядке, почему не приносит продукты. Голос у него был взволнованный, но не испуганный, скорее раздражённый, как если бы она нарушила график, по которому должна была жить. Она слушала и ничего не говорила, пока он не повесил трубку, не дождавшись ответа.
Потом позвонила Вера. Коротко: «Мишка спрашивает, где ты». Олеся почувствовала, как что-то изломалось внутри, но она всё равно не взяла трубку.
Миша позвонил на третий день.
– Тётя Ося, ты серди… – его голос дрожал, он говорил, как маленький. – Почему ты не приходишь?
Олеся сидела на полу в своей квартире, прижимая телефон к уху, и слушала его плач, и понимала, что это и есть самая трудная часть. Не злость Веры, не молчание Романа, а этот детский плач, который она могла бы прекратить одним словом.
– Не сердись, милый, – сказала она. – Просто я очень устала. Я буду ходить, но не каждую субботу. Хорошо?
– Хорошо, – ответил мальчик, и она услышала облегчение в его голосе. Он был согласен на любые условия, лишь бы она снова вернулась в его жизнь.
После этого звонка Олеся встала, прошла на кухню и приготовила себе ужин. Она сидела за столом и ела, и впервые за много лет это не казалось ей пустой тратой времени. Это было просто ужин. Её ужин на её столе, в её доме, где никого не было, кроме неё.
На следующую субботу она не пошла. И ещё одну субботу не пошла. А на третью пошла, но не с пакетами. Пришла в 18:00, после того как вся семья поужинала. Позвонила в дверь и вошла, когда открыл Роман. Его лицо было странное – облегчённое и неловкое одновременно.
– Мы уж подумали… – начал он, но Олеся прошла мимо него в комнату.
Мишка прыгнул ей на шею. Вера сидела на диване и не встала. Они посмотрели друг на друга, и Олеся ясно прочитала в её взгляде: хорошо, ты поняла, ты вернулась в строй, теперь мы можем жить дальше.
Олеся провела с ними два часа. Она не мыла посуду. Не переставляла шкафы. Сидела на полу, играла с Мишкой в «Морской бой», смотрела, как он рисует. Когда пришло время уходить, мальчик обнял её и попросил, чтобы она приходила каждую субботу, как раньше.
– Два раза в месяц, – сказала Олеся. – По-другому я больше не могу.
– Почему? – спросил Мишка.
– Потому что это моя жизнь, – ответила она.
Роман отвёл её к двери. Вера осталась в комнате.
– Слушай, я не имел в виду… – начал он.
– Я знаю, что ты имел в виду, – сказала Олеся. – И я всё равно буду приходить. Но не так, как раньше. И деньги больше переводить вам не буду.
Она спустилась по лестнице медленно, держась за перила. На третьем этаже, где всегда пахло чем-то жареным, она остановилась и выдохнула. Холодильник, люстра, новое пальто – всё это было впереди, в другой жизни, не той, что была раньше.
Внизу во дворе она заметила, что лавка у подъезда пустая. Старые газеты убрали. Кто-то подметал площадку.
Олеся прошла дальше, не оборачиваясь.
