Ты откажешься от наследства, а мы потом всё решим, – сказал Олег и пододвинул ко мне тарелку с остывшими котлетами, будто это тоже было частью уговора.
Стоял январь две тысячи двадцать шестого года. Мама умерла в середине декабря, со дня похорон прошло девятнадцать дней. Я ещё не убрала из сумки её очки в коричневом футляре, а муж уже говорил о доме так, словно его продали без меня.
– Кто это «мы»? – спросила я.
– Ну как кто. Семья. – Он пожал плечами и отвёл взгляд к окну. – Вер, не начинай. Тебе этот дом зачем? Сорок километров от города, печка, крыша течёт. Налоги, свет, забор. Ты туда ездить будешь? Не будешь.
Я смотрела на его руки. Олег всегда крутил вилку, когда врал или чего-то боялся, и сейчас вилка ходила между пальцами, как маятник.
Мамин дом стоял в деревне за Ярославлем, неподалёку от реки. Отец строил его сам в восьмидесятых, брёвна возил на тракторе от знакомого лесника. Там прошло моё детство: летняя кухня с клеёнкой в подсолнухах, яблони, которые мама называла по именам, скамейка у калитки. Я считала себя единственной наследницей. Отец давно умер, брат Дима – шесть лет назад. Своих детей, как я тогда думала, у него не было. Дом и участок по документам целиком принадлежали маме, завещания она не оставила.
– Олег, я ещё даже к нотариусу не ходила толком. Только заявление подала.
– Вот и хорошо, что только заявление. – Он оживился. – Значит, можно забрать. Или написать отказ. Мама узнавала, это быстро.
Мама, конечно. Тамара Андреевна узнавала всё быстро.
Наутро она позвонила сама. Голос у свекрови был мягкий, сладкий, как варенье, которое переварили.
– Верочка, деточка, я так понимаю, Олежек с тобой поговорил. Ты не обижайся, мы ж о тебе думаем. Тебе сейчас тяжело, горе, а там дом, хлопоты. Зачем тебе это всё на шею? Откажись, и душа будет спокойная.
– В чью пользу отказаться, Тамара Андреевна?
Пауза. Совсем короткая, но я её услышала.
– Да ни в чью, деточка. Просто откажись. А там видно будет.
Я положила трубку и долго сидела на краю ванны, не включая воду. «Ни в чью» в такой семье не бывает.
Нам с Олегом было по сорок семь. Двадцать два года брака, сын Тимофей учился в Москве на третьем курсе и звонил по воскресеньям. Квартира, где мы жили, двушка на Красном Перекопе, была куплена в ипотеку, которую мы закрыли три года назад. Платила в основном я. Я работала старшей медсестрой в областной больнице и брала дежурства, когда у Олега то закрывалась фирма, то начиналась новая «перспективная тема». Он торговал запчастями, потом возил мебель, потом вложился с двоюродным братом в автомойку. Автомойка прожила восемь месяцев.
Я не жаловалась. Мама говорила: «Мужик без дела дуреет, ты его поддержи». И я поддерживала. Гладила рубашки к его встречам, отдавала премию на очередной «старт», возила Тамару Андреевну в поликлинику по субботам, потому что у Олега спина. Пекла на день рождения его сестры Инны торт «Наполеон», двенадцать коржей, потому что Инна любила именно такой. Мне казалось, что это и есть семья: когда одни тянут, а другие пока не могут.
Своё упрямство я берегла для одного места. Для маминого дома. Каждые выходные летом я туда ездила, полола грядки, мыла окна, слушала мамины рассказы про соседку Шурочку и её козу. Олег ездил со мной раза три за все годы. Тамара Андреевна однажды назвала дом «сараем с огородом» и больше там не появлялась.
Вот почему её внезапная забота меня и насторожила.
В пятницу Инна приехала без звонка. Она всегда приезжала без звонка, сбрасывала у порога кроссовки так, что один отлетал под обувницу, и сразу шла к холодильнику.
– Вер, ну чего ты упёрлась? – Инна открыла йогурт, который я купила себе на завтрак. – Все тебе по-хорошему говорят. Дом старый, его только под снос. Ты что, жить там собралась? В твоём возрасте?
– В моём возрасте люди как раз и начинают жить за городом.
– Ой, не смеши. – Она облизала крышку. – Олег говорит, ты там даже скважину не сделала.
– Колодец есть.
– Колодец. – Инна закатила глаза. – Слушай, ну отдай ты это всё и не мучайся. Мама же сказала, потом решим.
Второй раз за неделю я слышала это «потом решим». Оно звучало как пароль.
Вечером я спросила Олега прямо:
– Если я откажусь, дом кому уйдёт?
– Не знаю. Государству, наверное. Какая разница?
– Большая. Вы все так стараетесь, чтобы он ушёл государству?
Он встал из-за стола, отнёс тарелку в раковину, хотя никогда этого не делал, и, не оборачиваясь, сказал:
– Вера, ты в горе, ты всё переворачиваешь. Я просто не хочу, чтобы ты тащила на себе развалюху. Подумай о нас.
Я подумала. Подумала, что за двадцать два года Олег ни разу не беспокоился о том, что я тащу на себе.
На следующий день я поехала в деревню. Одна, на маршрутке, потом пешком от остановки мимо магазина «Продукты», где продавщица Люба поздоровалась со мной и вдруг сказала:
– А к вашему дому машина приезжала. Чёрная такая, большая. Двое мужчин ходили, всё фотографировали. Я думала, вы продаёте.
– Когда?
– Да перед Новым годом. Аккурат после похорон, дня через три.
Я купила хлеб, чтобы не стоять просто так, и вышла. Пакет шуршал на ветру. Дом стоял такой же, серый, с облупившимися наличниками, которые мама каждую весну собиралась покрасить. На калитке висел замок, ключ от которого был только у меня. Снаружи всё было цело. Но у забора со стороны реки снег был истоптан. Следы тянулись вдоль участка до дальнего угла.
В доме пахло мамой: сушёной мятой и старым деревом. Я села на табуретку в кухне и впервые за эти недели заплакала по-настоящему, навзрыд, уткнувшись в её фартук, который висел на гвозде.
Потом вытерла лицо платком и пошла к Шурочке.
Александра Петровна, восьмидесяти одного года, знала в деревне почти всё. Она налила мне чаю в гранёный стакан с подстаканником и выложила на блюдце три сушки.
– Фотографировали, да, – кивнула она. – И ко мне заходили. Спрашивали, кто хозяйка теперь, будет ли продавать. Я сказала, дочка у Нины одна, в городе. А он, высокий такой, говорит: «Да мы уже с родственниками договорились». Я ещё подумала: с какими родственниками? У Нины, кроме тебя, никого.
– А больше он ничего не сказал?
– Визитку оставил. Вон, за иконой.
Визитка была плотная, белая, с синим логотипом. «Волга-Девелопмент. Михаил Стрельников, менеджер по работе с земельными участками».
Я сфотографировала её и положила обратно.
Дома я сделала то, что раньше никогда бы не сделала: зашла в почту Олега. Пароль я знала, он не менял его лет десять, дата рождения Тимофея. Мне было стыдно, руки потели над клавиатурой, и я чуть не закрыла ноутбук. Но в голове стояла Шурочкина фраза: «Мы уже с родственниками договорились».
В почте было пусто. Рассылки, счета, реклама шин. Ни «Волги-Девелопмент», ни Стрельникова. Я выдохнула и даже почувствовала себя виноватой. Может, правда переворачиваю?
Потом вспомнила: почтой Олег почти не пользовался, переписывался в мессенджерах. Но искать дальше я в тот вечер не стала.
В воскресенье Тамара Андреевна позвала нас на обед. Это было необычно: свекровь звала только по праздникам, а в остальное время ждала, что приедем сами и привезём продукты. На столе стояли пироги с капустой, и Тамара Андреевна разливала чай из нового чайника, электрического, со стеклянной колбой и подсветкой.
– Красивый, – сказала я.
– Олежек подарил. – Свекровь улыбнулась сыну. – Скоро вообще всё поменяем. Холодильник у меня старый, гремит.
Олег кашлянул.
После пирогов началось. Тамара Андреевна сложила руки на скатерти.
– Вера, давай по-взрослому. Ты женщина умная, медик. Понимаешь, что сейчас у тебя стресс. В стрессе люди глупостей наделают, потом жалеют. Мы тебе помочь хотим. Олег записался к нотариусу на среду, на одиннадцать. Ты просто подпишешь, и всё.
– Без меня записался?
– А чего тебя дёргать. Ты на дежурствах.
– В среду я как раз дежурю.
– Отпросишься, – сказала Инна, не поднимая глаз от телефона. – Тебя там все любят, отпустят.
Я посмотрела на Олега. Он ел пирог, хотя третий кусок ему явно был лишний.
– Олег. Почему именно отказ? Почему не продать, если вам дом не нравится? Продам, деньги будут.
Он перестал жевать.
– Продажа долго. Покупателя искать. А тут сразу.
– Сразу что?
– Сразу закрыть вопрос, – вмешалась свекровь. – Вера, ты что как на допросе? Мы тебе зла желаем, по-твоему?
Я не ответила. Встала, отнесла свою чашку на кухню. Из комнаты через открытую дверь донёсся приглушённый голос Инны:
– Мам, а если она не подпишет?
– Подпишет. Куда денется. Олег объяснит.
Потом заговорил Олег. Я стояла у дверного проёма и слышала его:
– Мам, там сроки. Они до конца месяца ждать не будут.
Кто «они»? Я стояла у раковины, подставив руки под воду, и только через несколько секунд вспомнила, что собиралась вымыть чашку.
В машине по дороге домой мы молчали. У светофора на Московском проспекте Олег вдруг сказал:
– Вер, я тебе не говорил. У меня долги.
Я повернулась к нему.
– Какие?
– После мойки. Серёге я должен, ну и банку немного. Если ты откажешься от дома, его не смогут описать за мои долги. Понимаешь? Это защита. Я за тебя боюсь.
Это прозвучало почти разумно. Я даже растерялась. Долги после автомойки были правдой: я сама отдала тогда свои сто восемьдесят тысяч, чтобы закрыть аренду. Значит, и сейчас могло что-то остаться. И если Олег боится, что за его долги придут к моему дому…
– Олег, разве наследство становится общим? Это же мамино имущество. При чём здесь твои долги?
– Ты откуда знаешь? Ты юрист?
– Я читала про это, когда заявление подавала.
– Читала. – Он хмыкнул. – Мама с юристом говорила. Настоящим.
Я замолчала. Может, правда чего-то не знаю. Может, он действительно боится и просто не умеет сказать по-человечески. Двадцать два года я привыкла додумывать за Олега хорошее.
Но ночью, когда он уснул, я лежала и думала про визитку за иконой. Про чёрную машину. Про «они до конца месяца ждать не будут». Объяснение с долгами не отвечало на главный вопрос: с кем он уже договорился о мамином доме?
В понедельник после смены я поехала не домой, а к Наталье Сергеевне Корневой. Мы вместе учились в медучилище, а потом она ушла в юристы и теперь вела дела в маленькой конторе возле Волковского театра. Наталья выслушала меня, постукивая ручкой по столу.
– Наследство по общему правилу будет твоим личным имуществом, – сказала она. – По одним только личным долгам Олега на него взыскание не обращают. А если кредитор утверждает, что долг общий, семейный, это отдельный вопрос, нужны основания. Пока муж пугает тебя словами, а документов ты не видела.
– А отказ?
– Это серьёзное решение. Просто забрать его обратно потом нельзя. Олег после твоей мамы не наследует. Нужно разобраться, кто ещё может принять наследство. Завещания, говоришь, нет? У Димы дети были? В том числе усыновлённые?
Я задумалась.
– У него жена была, Ирина. Мы почти не общались. После Диминых похорон она уехала в Рыбинск. У Ирины сын от первого брака, Артём. Дима его, кажется, усыновил. Они поженились, когда мальчику было лет десять. Мама потом говорила: «Димка документы на Тёму оформил». Я тогда не вникала.
Наталья отложила ручку.
– Вот это нужно выяснить. Если усыновление было оформлено, Артём для наследования такой же внук твоей мамы, как родной. Он наследует долю Димы по праву представления. При тех обстоятельствах, что ты описала, вам полагается по половине. Тебе и ему.
– Даже если я не откажусь?
– Да. А если откажешься без указания другого наследника, твоя доля может прирасти к его. Но сначала проверим документы и состав наследников у нотариуса.
У меня во рту пересохло.
– А какое отношение Артём имеет к Олегу?
– Это, Вер, ты мне скажи.
Я не знала. И это было хуже всего: я чувствовала, что правда где-то рядом, а схватить её не могу.
Наталья попросила принести мамины документы, уточнить у нотариуса сведения о наследниках и проверить соседние участки. Дом и пятнадцать соток я нашла на карте по кадастровым номерам. По соседству, за дорогой, где раньше был колхозный луг, участки уже были размежёваны под жильё. На рекламном щите возле них стояло название «Волга-Девелопмент» – я вспомнила его, когда снова открыла фотографию визитки.
Я набрала в поисковике название. Сайт, красивые картинки, коттеджный посёлок «Речная слобода». Сорок участков, набережная, пирс. На генплане, ровно в центре прибрежной линии, белело пятно с подписью: «участок в стадии приобретения, планируемый выход к воде».
Пятно на схеме совпадало с нашим участком. К общедоступному берегу можно было пройти в обход, по деревенской дороге. Но для нового посёлка путь получался длинный, а через край маминой земли – почти прямо. Сама береговая полоса за нашим забором в участок не входила.
Я закрыла ноутбук и долго сидела в темноте. Значит, дом не «развалюха». Значит, он кому-то очень нужен. Но если его хотят купить, почему не пришли ко мне? Почему через Олега? Почему отказ, а не продажа?
Во вторник вечером Олег принёс домой торт. «Птичье молоко», моё любимое. Поставил чайник, достал чашки.
– Вер, давай мириться. Я погорячился. Ты права, дом твой, решай сама. Но в среду поедем к нотариусу, просто послушаешь, что он скажет. Хорошо?
– Хорошо, – сказала я.
Он обрадовался так явно, что даже поцеловал меня в макушку. Я ела торт и ничего не чувствовала на вкус.
Ночью его телефон завибрировал на тумбочке. Олег спал, отвернувшись. На экране высветилось: «Артём Р.». И сообщение, коротко, без знаков: «ну что подпишет завтра мне Стрельникову отвечать».
Я не стала брать телефон. Я просто запомнила.
Утром я договорилась с коллегой, чтобы она подменила меня до обеда. А потом сделала то, чего Олег от меня точно не ждал. Я позвонила Ирине.
Номер я нашла в маминой записной книжке. Ещё в субботу привезла её из деревни вместе с документами. Мама записывала всё от руки: «Ира (Димина), Рыбинск». Ирина взяла трубку не сразу.
– Вера? – В голосе было удивление и что-то ещё, похожее на испуг. – Ой. Соболезную. Я хотела приехать, но…
– Ира, мне надо спросить про Артёма. Дима ведь его усыновил? Официально?
– Да, Тёме тогда одиннадцать было. Документы у него. Он уже к нотариусу ездил по наследству Нины Ивановны. А ты не знала?
Я сжала телефон.
– Не знала. Он с вами общается?
Долгое молчание.
– Он взрослый, ему двадцать шесть. Живёт в Ярославле. Мы… не очень ладим. А что?
– Он знаком с моим мужем?
Ещё пауза. Потом Ирина вздохнула, будто сбросила мешок.
– Знаком. С прошлой осени. Олег ему работу предлагал, что-то с риелторами. Тёма тогда без денег сидел, обрадовался. Я ещё удивилась, откуда Олег вообще на него вышел. А потом Тёма сказал, что скоро у него будет своя квартира. Что «бабкин дом» продадут, и ему отстегнут. Я думала, он про другую бабку, про мою маму. А он, выходит…
Она не договорила. Я поблагодарила и положила трубку на стол экраном вниз.
После звонка я ещё раз перечитала свои записи.
Олег нашёл Артёма прошлой осенью. Мама тогда уже тяжело болела, и Олег об этом знал. Олег, похоже, знал о правах Артёма раньше меня. Знал и про застройщика, который ещё год назад предлагал маме продать дом. Мама тогда отказала, я помнила, как она смеялась по телефону: «Предложили мне три миллиона, представляешь, Верка? Чтоб я свою речку продала». Я тогда не придала значения. Олег сидел рядом и слушал.
Теперь их расчёт был понятен. Половина наследства полагалась Артёму и без моего отказа. Им нужна была моя половина, чтобы потом продать весь дом с участком, не спрашивая меня. Артёму обещали деньги на квартиру, Олег, судя по всему, рассчитывал на свою часть. А мне рассказывали про ненужную развалюху и государство.
А «потом всё решим» означало, что решили давно. Без меня.
Я набрала Наталью.
– Наташ, мне нужно, чтобы ты была в нотариальной конторе в одиннадцать. Ирина подтвердила усыновление. Говорит, Артём уже подал заявление. Я могу пока что-нибудь сделать с домом?
– Прежде всего сохранить свою долю. Весь дом без второго собственника ты не продашь. Свидетельства обычно выдают после шести месяцев со дня смерти, у вас это июнь. Сейчас не подписывай ни отказов, ни обещаний продать. Сначала выясним всё у нотариуса.
– Хорошо. Тогда я только поговорю со Стрельниковым.
Стрельников ответил после второго гудка. Деловой, быстрый голос.
– Михаил, это Вера Николаевна Сомова. Дочь Нины Ивановны, по поводу дома у реки. Того самого, через который вы хотите сделать выход к воде.
Пауза была долгой. Я слышала, как он что-то отодвинул.
– Вера Николаевна, мне казалось, вы отказываетесь от наследства. Ваш супруг…
– Мой супруг не наследник и ничего не решает. Я хочу знать, сколько вы предлагали Артёму Рябову.
– Это коммерческая тайна.
– Тогда пока прекратим разговор. От своей доли я не отказываюсь. Переговоров со мной никто не вёл.
Он помолчал.
– Четыре с половиной миллиона за весь объект, – сказал он наконец. – Ваш супруг участвовал в переговорах вместе с Рябовым. Мы рассчитывали, что наследство оформят на Артёма и потом выйдем на сделку. Он уверял, что с вами всё согласовано. Двести тысяч аванса ему уже перечислили по предварительному договору.
Двести тысяч. Я вспомнила новый чайник и обещание заменить холодильник. Из каких денег были эти покупки, я ещё не знала, но обещания Стрельникову уже дали.
– Я вам перезвоню, Михаил. После обеда.
В нотариальную контору на Свободы я приехала без десяти одиннадцать. Олег уже стоял у двери, в той самой рубашке в голубую клетку, которую я гладила ему для важных встреч. Рядом топталась Тамара Андреевна в праздничном берете. Инна сидела на подоконнике с телефоном. А у стены, чуть в стороне, стоял высокий худой парень в спортивной куртке. Я узнала его не сразу. На Диминых похоронах он стоял рядом с Ириной, такой же худой, только волосы тогда были длиннее.
– Это кто? – спросила я, кивнув на него.
– Это… – Олег замялся. – Это мой знакомый. Подвёз нас.
– Здравствуй, Артём, – сказала я.
Парень дёрнулся и сунул руки в карманы.
Тамара Андреевна сразу перехватила инициативу:
– Верочка, ну что ты стоишь, проходи, нотариус ждёт. Подпишешь, и пойдём в кафе, отметим, что все проблемы позади.
Дверь открылась, и в коридор вышла Наталья. Она приехала раньше меня и уже успела поговорить с нотариусом.
– Вера, – сказала она. – Пойдём, нотариус тебя примет.
Олег побледнел.
– Это кто ещё?
– Мой юрист.
Нотариус пригласила в кабинет меня. Я попросила, чтобы Наталья присутствовала при разговоре. Остальные остались в коридоре.
– Вера Николаевна, на запись передали, что вы хотите оформить отказ. Это ваше решение?
– Нет. Я заявление о принятии уже подала и отказываться не собираюсь. Муж записал меня без моего согласия.
– Тогда отказа не будет.
Я спросила про Артёма. Нотариус подтвердила: он подал заявление и документы, подтверждающие усыновление Димой. При установленном составе наследников дом и участок наследовались нами поровну. Отказ от моей доли никто от меня требовать не мог.
Я попросила разъяснить, какие документы ещё нужно принести, записала список. Когда вышла, Олег сразу шагнул навстречу.
– Ну что?
– Отказа не будет. Я принимаю свою половину наследства.
Тамара Андреевна охнула и схватилась за сумку. Инна впервые подняла глаза от телефона.
– Вера, ты что творишь? – Олег шагнул ко мне. – Мы же договорились!
– Мы? – Я повернулась к нему. – Это ты договорился с Артёмом и со Стрельниковым. Четыре с половиной миллиона за весь дом с участком. Стрельников сказал, Артём уже получил двести тысяч аванса. А меня вы убеждали, что дом никому не нужен.
Артём стоял у двери и смотрел в пол.
– Ты… ты откуда… – Олег сглотнул.
– От Стрельникова. Он мне сегодня утром всё рассказал. А ещё от Ирины, Артёмовой мамы. И от Шурочки, которой Стрельников говорил, что вы «уже договорились с родственниками» через три дня после похорон. Земля ещё на кладбище не осела, а ты уже её дом продавал.
Свекровь вскочила.
– Да как ты смеешь! Олег для семьи старался! Тебе-то дом этот зачем, ты ж городская, а у сына долги!
– Его долги не дают ему права распоряжаться моим наследством. Вы знали, что дом собираются продать? Поэтому и торопили с отказом?
Она отвела глаза и снова села на стул у стены. Из приёмной нас попросили говорить тише.
Олег взял меня за локоть и попытался отвести к окну. Я сняла его руку.
– Вера, послушай. Ну да, хотел. Но ты бы всё равно его не стала держать. Я думал, мы деньги поделим, ремонт сделаем, Тимке помогли бы…
– Ты предлагал мне отказаться бесплатно. Про продажу и деньги ни слова не было. Не надо, Олег. Я двадцать два года думала о тебе хорошее. Больше не буду.
Артём вдруг подал голос, глухой и злой:
– А мне-то что теперь? Я аванс уже… Мне Стрельников сказал, если сделки не будет, двести тысяч вернуть.
– Это ваши отношения с покупателем, – сказала Наталья. – Нужно смотреть договор и условия возврата. Вера аванс не получала и ничего покупателю не обещала.
Олег посмотрел на мать. Инна убрала телефон и спросила Артёма, сколько из аванса у него осталось. Тамара Андреевна одёрнула её: не здесь. Меня уже никто не звал в кафе.
Домой я не поехала. Поехала на смену, отдежурила до утра и только тогда вернулась. Олег сидел на кухне. Вид у него был помятый.
– Вера, давай поговорим.
– Давай. Я больше не хочу жить вместе. Предлагаю тебе пока переехать к маме. Квартира у нас общая, вопрос с ней будем решать отдельно. То, что я вносила больше из зарплаты, само по себе не делает её моей. Наталья объяснила. А моя наследственная доля в доме к разделу не относится.
– Ты меня из-за какого-то сарая выгоняешь?
– Я хочу разойтись, потому что ты пытался лишить меня наследства. И до сих пор называешь это заботой.
К вечеру он согласился переехать к матери. Потом звонила свекровь, потом Инна прислала длинное сообщение, где «неблагодарная» встречалось три раза. Я выключила звук.
Через неделю приехал Тимофей. Он всё узнал от меня по телефону, слушал молча, а потом сказал: «Мам, я на выходные приеду». И приехал. Помог погрузить отцовские коробки в машину, коротко обнял Олега у подъезда и вернулся ко мне.
– Ты молодец, мам. Бабушка бы гордилась.
Я отвернулась к окну, чтобы он не видел, как у меня дрожат губы.
Со Стрельниковым я встретилась ещё раз через месяц. Он говорил о покупке всего дома, готов был обсуждать цену выше прежней. Я ответила, что свою половину продавать не собираюсь. Артём мог решать за себя, но не за меня.
Потом мы встретились с племянником у Натальи. Он принёс документы, спросил, не куплю ли я его долю сама. Ему были нужны деньги, жить в деревне он не собирался. Я согласилась обсуждать покупку, когда будут оформлены наши права.
Аванс он возвращал отдельно. Стрельников подтвердил, что они расторгли предварительный договор и согласовали возврат двухсот тысяч. Олег тоже искал деньги, несколько раз звонил мне, но я больше не переводила ему ничего. По словам Инны, дошедшим до меня через общую знакомую, Тамара Андреевна продала только что купленный холодильник. Куда именно пошла выручка, я не спрашивала.
В марте мы развелись. Раздел общей квартиры закрепили нотариальным соглашением: каждому по половине. Потом решили продать её и разделить выручку. Покупатель нашёлся весной, сделку провели в июне. Олег остался у матери, я на время сняла небольшую квартиру недалеко от больницы.
Во второй половине июня, когда прошло шесть месяцев после маминой смерти, мы с Артёмом получили свидетельства, каждый на половину дома и участка. После регистрации прав я выкупила его доли за два миллиона двести пятьдесят тысяч – половину той суммы, которую за всё предлагал застройщик. Моей части денег от городской квартиры хватило. Договор удостоверили у нотариуса, переход прав зарегистрировали. Теперь весь мамин дом принадлежал мне. За свою половину Артём получил деньги, за мою решить уже не мог.
В июле мы вернулись к разговору со Стрельниковым. Вместо продажи земли обсудили проход для жителей будущего посёлка по узкой полосе вдоль забора. Наталья помогла подготовить соглашение о сервитуте: с точной схемой, ежегодной платой и обязанностью компании содержать дорожку и поставить ограждение между нею и садом. После оформления документов сервитут зарегистрировали. Сам берег остался общедоступным, платы за доступ к реке я ни с кого не брала. Компания платила за согласованное использование части моего участка. Мамины яблони остались на месте.
В конце июля я взяла отпуск на двадцать восемь дней и уехала в деревню. На работу отсюда ездить было далеко, зимой предстояло решать с отоплением, но теперь эти заботы я выбирала сама.
Наличники я покрасила сама, голубой краской, как мама хотела. Шурочка сидела на скамейке у калитки и командовала:
– Левее, Вера. Там пропустила. Ну вот, теперь как у людей.
Вечером я пила чай на летней кухне, за столом с клеёнкой в подсолнухах. За забором шумела река, а по дорожке вдоль сада прошла Шурочка с пустым бидончиком. Ключ от маминой калитки лежал в моём кармане, и другого такого ключа ни у кого не было.
