– Глебушка, а если она в родительский чат заглянет? Там же ни слова, что сад подорожал.
Я стояла в прихожей в одном сапоге. Второй держала за голенище.
– Не заглянет, – голос у мужа был ленивый, выходной. – Она туда ни разу не заходила, ты же там за нас двоих. С первого числа всё как договорились: сколько надо – в сад, восемь – тебе отдельно.
– Мне-то что. Я как скажешь.
Домой я попала в одиннадцать утра по чистой случайности. В пекарне сгорел термостат у большой печи, хозяйка отпустила кондитеров до обеда, и я даже обрадовалась: сварю нормальный суп, полежу часок. Дверь открыла своим ключом, тихо, по привычке: думала, Глеб после смены спит. Свекровь, видимо, отвела Тиму в сад и заглянула к нам с банками лечо. Она всегда так приходит, без звонка, у неё свой ключ.
В щель кухонной двери был виден край стола. Нина Аркадьевна взяла карту и сунула её под сахарницу. Не к себе в сумку, а к нам под сахарницу, на нашей кухне.
Эту карту я узнала бы издалека. Глеб завёл её в прошлом году специально под сад, обычную дебетовую. Тима тогда прилепил на угол наклейку с рыжим котом и отдирать не позволил, так кот и остался, облезлый, с одним ухом. Тиме пять, он до сих пор проверяет, на месте ли кот. Каждое первое число я переводила на эту карту деньги, а свекровь по утрам прикладывала её к терминалу на вахте в «Ладушках».
«Ладушки» – частный сад через дорогу от её пятиэтажки. В муниципальный нас не взяли, очередь, заявление до сих пор висит у меня на госуслугах. Дома у нас давно поделено: Глеб платит ипотеку и коммуналку, я – сад и продукты. С сентября сад стоил тридцать четыре тысячи. Так сказал муж и показал мне в телефоне какую-то переписку, а я даже не вчиталась, торопилась на автобус. Дура.
Я поставила сапог на коврик, стянула второй и вошла на кухню в колготках.
– Какие восемь?
Глеб поднял голову от чашки. Свекровь сидела ко мне спиной и оборачиваться не спешила.
– Ты давно тут стоишь?
– Достаточно. Я жду, Глеб.
– Лид, не начинай. Сад подорожал, я же показывал.
Спорить я не стала. Нашла в телефоне номер «Ладушек» и включила громкую связь. Трубку взяла Олеся, администратор, совсем девчонка, лет двадцати трёх. Она всегда отвечает так, словно ждала именно твоего звонка.
– Олеся, здравствуйте, это мама Тимофея. Напомните, сколько у вас сейчас в месяц?
– Двадцать шесть, как и в прошлом году. Мы в этом не поднимали. А что-то случилось?
– Нет. Спасибо.
Я положила телефон экраном вниз. Глеб смотрел на банку с лечо. Нина Аркадьевна встала, сняла со спинки стула пальто и начала застёгиваться, не попадая пуговицей в петлю.
– Разбирайтесь сами, – сказала она пуговице.
– Карту оставьте.
Она вытащила карту из-под сахарницы, подержала и отдала. Не мне. Сыну. Глеб убрал её в нагрудный карман рубашки, туда, где у него обычно лежит пропуск.
***
Внизу хлопнула подъездная дверь. Мы с Глебом сидели друг напротив друга, между нами стояли банки с лечо.
– Маме, – выговорил он наконец. – На зубы. Ей мост ставить, а пенсия двадцать одна тысяча. Она с Тимой каждое утро, в любую погоду. Ты её хоть раз за это поблагодарила?
– Благодарила. Санаторием летом.
– Санаторием, – он хмыкнул. – А если бы я пришёл и сказал: давай маме платить? Ты бы что ответила?
– Ты не пришёл.
Я взяла с подоконника ручку и стала писать прямо на обороте квитанции за свет, крупно, чтобы ему было видно.
– Я считать умею. Вот разница. Каждый месяц. Сентябрь уже ушёл, октябрь лежит у тебя в кармане. Значит, так. За октябрь ты платишь в сад сам, сколько положено, остаток возвращаешь. С ноября я плачу «Ладушкам» со своей карты, напрямую. На твою больше не переведу ни рубля.
– То есть мать у нас теперь воровка?
– Я этого не говорила.
– Ты это написала. – Он ткнул пальцем в квитанцию. – Ладно. Заплачу. На неделе. Довольна?
Довольна я не была. Он вышел на балкон, и через стекло я видела, как он стоит возле зачехлённых удочек и вертит в пальцах пачку сигарет, не открывая. Удочки стояли так с лета. Лодочный мотор Глеб продал в июле, сказал, надоело мёрзнуть на водохранилище ради пары окуней. Я тогда даже обрадовалась: меньше грязи на балконе.
Чашку свекрови я отмывала дольше остальных. На ободке остался коралловый след помады, такая плохо отходит.
Утром, ещё затемно, когда я застёгивала куртку в прихожей, пискнул телефон. Нина Аркадьевна написала коротко: «Тиму сегодня не возьму. Ищите няньку за свои деньги».
Медовик, который не съели
Тиму я подняла в темноте, одела сонного и тёплого и повела в «Ладушки» к открытию. Глеб в тот день работал, он водитель на мебельной доставке, у них выезд раньше, чем у меня. А у меня смена с шести: кондитеры приходят первыми, чтобы к открытию на витрине уже стояли эклеры и корзиночки. Мне сорок один, и я успела забыть, каково это – тащить сонного ребёнка по тёмной улице и на ходу писать хозяйке, что опаздываю.
В пекарню я влетела к девяти. Тоня, наш старший пекарь, ей пятьдесят восемь, уже стояла за моим столом и отсаживала крем вместо меня. Хозяйка такие подмены не любит. Назавтра у Глеба был выходной, и сына он отвёл сам, а потом снова его смена, и снова я. Одну смену я пропустила целиком, когда Тима проснулся сопливым и в сад его не приняли, потом ещё одну. Хозяйка вычла почти семь тысяч и ничего не сказала. Провела карандашом две черты в графике напротив моей фамилии, аккуратно, под линейку.
Тоня поймала меня в подсобке. Там на крючке у двери второй месяц висит чей-то зонт с жёлтыми утками, никто его не забирает, а выбросить жалко.
– Ты меня послушай, старую. У тебя ж очередь была в муниципальный?
– Была. Висит.
– Их осенью добирают. У моей невестки место так и выскочило, под Новый год. Проверь.
Я открыла госуслуги прямо там, между мешками с мукой. «Заявление ожидает рассмотрения». И всё.
– Пусть висит, – кивнула Тоня. – Главное, не удаляй.
В среду я спросила Глеба, заплатил ли он за октябрь.
– Заплатил, – ответил он, не отрываясь от телефона.
Вечером я села считать. Без свекрови я теряю смену через одну, а няню на полтора утренних часа в нашем районе не найти. Выходило, что без Нины Аркадьевны мне никак. И она это знала.
Ночью я испекла медовик. Её любимый, со сметанным кремом.
***
В воскресенье я пошла к ней сама. Глеб остался с Тимой и сказал вслед: «Только без скандала».
В свои шестьдесят девять Нина Аркадьевна держит дома такой порядок, что страшно поставить чашку мимо блюдца. Только на холодильнике висит календарь с котятами за позапрошлый год, открытый на мае. Я никогда не спрашивала почему.
Она поставила чайник, открыла коробку с медовиком, посмотрела на него и закрыла.
– Нина Аркадьевна, давайте по-честному. Вы с Тимой каждое утро, это труд, я понимаю. Я готова платить вам десять тысяч в месяц. Сама, со своей карты, в переводе подпишу «за Тиму». Только открыто.
– Это ты мне зарплату назначаешь?
– Я вам предлагаю договориться.
– Я бабушка, а не нянька по найму. – Она сняла с плиты чайник, хотя он ещё не закипел. – Сын матери помогает, это его дело. А ты пришла меня купить. С тортом.
– Деньги были мои. Я их на сад переводила.
– Ты бы лучше с мужем поговорила. А не со мной.
– О чём?
– О погоде.
Она подвинула коробку ко мне двумя пальцами, по клеёнке. Брать я не стала. Оставила медовик на табуретке в прихожей, возле её сапог, и ушла.
Дома Глеб стоял на балконе. Ему сорок пять, а со спины, в старой куртке, он вдруг показался мне совсем молодым и растерянным, таким, каким был в нашу первую зиму в этой квартире.
– Не взяла? – спросил он, не оборачиваясь.
– Не взяла.
– Я так и думал. – Он помолчал. – Помнишь, мы тут мандарины держали? Холодильник был маленький, а ты ругалась, что они мёрзнут.
– Помню.
– Лид, ты думаешь, мне в радость было вот так, у тебя за спиной? – Голос у него сел, и он откашлялся, чтобы я не заметила. – У меня на работе сейчас, в общем. – Махнул рукой. – Неважно. Ты ж сама весной про Гусева сказала.
– Что я сказала?
Он не ответил. А я не помнила. Честно, не помнила, что я там говорила про Гусева, соседа с нашей площадки, ровесника Глеба. Хотела переспросить, но в кармане зажужжал телефон, раз, другой, третий.
Писали в «Родню», семейный чат, где тётки, двоюродные сёстры и открытки с добрым утром. Свекровь, которая обычно ставит только сердечки, написала длинно: «Внука больше не вожу. Невестка решила, что бабушкин труд ничего не стоит. Торт принесла, откупиться хотела». Под этим уже висел ответ тёти Вали, ей семьдесят четыре, она всегда отвечает первой: «Девочки, ну как так-то. Лида, ты чего?»
Я набрала ответ и смягчать его не стала: «Я предложила Нине Аркадьевне десять тысяч в месяц, открыто, со своей карты. Она отказалась». Отправила.
Глеб прочитал у себя через минуту.
– Зачем ты это написала?
– Затем, что меня там уже судят.
Больше в чате никто ничего не написал. Даже тётя Валя.
Через неделю свекровь сама позвонила Глебу и сказала, что с понедельника снова будет водить Тиму. Ради внука, а не ради нас. А пятнадцатого мне позвонили из сада.
С какого апреля
Звонок застал меня с кондитерским мешком в руке. Я выводила розочки на чей-то юбилейный торт, и телефон пришлось прижать плечом.
– Лидия Сергеевна, это Олеся из «Ладушек». У вас за октябрь не оплачено, а по договору с двадцатого числа мы не сможем принимать ребёнка. Вы, наверное, забыли?
– Как не оплачено? Муж платил на прошлой неделе.
– Не было ничего. Я смотрю: в сентябре бабушка платила, с той карточки, с котиком. А в октябре пусто.
Розочка поехала вбок. Тоня забрала у меня мешок.
– Ты меня послушай, старую. Иди. Я доделаю.
После смены я поехала не домой, а к свекрови. В автобусе напротив сидел мужчина с фикусом в ведре. Фикус был выше хозяина и на поворотах кланялся всему салону. Я вспомнила, как в училище подрабатывала в столовой и повариха поливала такой же фикус спитым чаем, пока он не вымахал до потолка. Впрочем, не о том речь.
Нина Аркадьевна открыла в фартуке. В квартире пахло жареным луком.
– Октябрь в саду не оплачен, – сказала я с порога.
Она посторонилась.
– Глеб карту забрал, сказал, сам заплатит. – Она пошла на кухню, вытирая руки о фартук. – Ему и так с апреля несладко, а тут ещё ты со своим садом.
– С какого апреля?
Она повернулась к плите и выключила газ под кастрюлей. Кастрюля была пустая. Зачем она это сделала, я так и не поняла.
– Нина Аркадьевна. С какого апреля?
– С обычного. – Она взяла тряпку и стала вытирать стол, на котором ничего не было. – Премию у него сняли. С апреля один оклад, это вдвое меньше. Я ему отдала всё, что у меня на вкладе лежало, сто двадцать тысяч. Чтобы вы квартиру не потеряли. А он мне с сентября понемногу возвращал. С садовой карты.
– С моих денег.
– С семейных. – Она тёрла и тёрла один и тот же угол клеёнки. – Он просил тебе не говорить. Мне-то что. Он мой сын.
Я поставила сумку на пол и села на табуретку, без приглашения.
– А мост? Зубы?
– Какие зубы? – Тряпка замерла. – Я их в мае сделала, по льготе.
***
Глеб пришёл после смены, когда Тима уже сидел в ванне с корабликом. Остановился в дверях кухни: одна рука в рукаве куртки, другая уже нет.
– Октябрь в саду не оплачен.
– Я заплачу.
– Чем?
Он молчал. Куртку так и не снял.
– Твоя мама рассказала про апрель. Про вклад. Про зубы. Теперь ты. Сам. Словами.
Он сел напротив, прямо в куртке.
– С апреля сняли премию. Остался голый оклад. Ипотеку до лета гасил кредиткой, потом мама дала. В июле продал мотор. С сентября стал брать с карты разницу маме в счёт долга. А в октябре кредитка потребовала платёж, и я взял всё. Все тридцать четыре. Думал, к ноябрю займу у ребят и закину в сад, ты бы и не заметила.
Я взяла ту самую квитанцию за свет, она лежала на подоконнике, и дописала под старым столбиком новый.
– Я считать умею, Глеб. Сорок две тысячи моих денег за полтора месяца прошли мимо сада. Плюс смены, которые я потеряла, пока твоя мама обижалась. Плюс октябрь, который теперь платить мне, второй раз, двадцать шесть. Без малого семьдесят пять тысяч. И полгода ужинов, за которыми ты молчал.
– Я бы вернул. К Новому году.
– Чем?
– Ты ж сама весной сказала. Про Гусева. – Он поднял на меня глаза. – Что мужик, который не тянет ипотеку, пусть идёт таксовать, а не жене голову морочит. За этим столом. При мне.
Тут я вспомнила. Март, у Гусевых банк забрал квартиру, его жена плакала на лестнице, а я резала хлеб и сказала это, громко, со смешком. Глеб тогда тоже засмеялся.
Ночью я не спала. Сидела в ванной на краю, без света, чтобы никого не разбудить. Это я его так научила? Пришёл бы он ко мне в апреле и сказал: «Лид, премию сняли». Что бы я ответила? Иди таксуй? Я ведь и правда могла. А может, нормальная жена давно бы всё поняла сама, по проданному мотору?
Я написала ему: «Давай забудем. Октябрь я заплачу, твоей маме будем возвращать вместе, и всё». Смотрела на это сообщение, пока экран не погас. Потом стёрла по букве.
Утром на остановке телефон вздрогнул в кармане. Госуслуги: «Вам предоставлено место в детском саду». Сад был на соседней с пекарней улице, за забором с нарисованными подсолнухами.
Говорить я никому не стала. Пока направление не легло мне в руки бумагой с печатью, возразить мне было нечем, а после – уже незачем. По договору с «Ладушками» уходить надо, предупредив за полмесяца. В обед я отпросилась, отвезла Олесе заявление о расторжении и заплатила октябрь со своей карты. Олеся пробила чек и спросила, всё ли хорошо. Я сказала, что всё. Через день я сидела у заведующей нового сада с документами.
Последний день в «Ладушках» выпал на пятницу. Свекрови я не сказала. Глебу тоже.
Последняя пятница в «Ладушках»
Накануне я написала свекрови, что утром отведу Тиму сама, у меня выходной. Она ответила одним словом: «Ладно». По пятницам она всегда забирает из шкафчика его запасные вещи и стирает у себя, так у них заведено с первого дня.
Тима убежал в группу, даже не оглянувшись: у них с утра лепили ёжиков из пластилина. Я осталась в раздевалке. Шкафчик с лягушкой, нижняя полка, верхняя. Запасные колготки, футболки, сменные шорты, рисунок с домом без окон, который он почему-то не захотел нести домой. Я складывала всё в пакет по одной вещи. За стеклом на вахте Олеся стучала по клавиатуре, рядом в аквариуме висела одна толстая золотая рыбка. Её зовут Батон, это я знаю от Тимы.
Нина Аркадьевна вошла с пустой сумкой для белья, как всегда. Увидела меня, увидела пакет и остановилась.
– Ты чего это?
– Забираю вещи.
– Давай сандалики, постираю, у него стелька пахнет. – Она шагнула к шкафчику и потянулась к нижней полке.
Я взяла сандалики раньше неё и положила в пакет, сверху.
– Сегодня у Тимы последний день здесь.
– Как последний?
– С понедельника он ходит в муниципальный сад, возле моей пекарни. Место дали по очереди ещё в середине месяца. Договор с «Ладушками» я расторгла, октябрь оплатила сама. Здесь мы больше никому ничего не должны.
Она смотрела на меня, потом на пакет, потом на лягушку на дверце. Губы шевельнулись, но звука не было.
– А Глеб?
– Глеб узнает сегодня.
– Ты ему не сказала? – Она опустилась на низкую детскую скамейку, колени оказались почти у подбородка, сумку для белья положила сверху. – Это ж через весь город.
– Сорок минут, с пересадкой. Ездить туда вам никто не запрещает. В список тех, кто может забирать, я вас впишу.
Она сняла с крючка Тимину шапку, которую я не успела забрать, и стала разглаживать её на колене.
– Ты меня наказываешь. За то, что я сыну квартиру спасала.
– Я не наказываю. Я больше не хочу, чтобы мой ребёнок каждое утро был с человеком, который знает про мою семью больше, чем я.
Она достала телефон и набрала сына, не с первого раза попав в нужную строчку. Включила на громкую, не знаю, нарочно или нет.
– Мам, я на погрузке, что такое?
– Она Тиму из сада забирает. Насовсем. Сидим в раздевалке.
Пауза. За его спиной гремело железо, кто-то кричал «давай, давай, на себя».
– Лида рядом?
– Рядом, – ответила я.
– Ты что творишь? Ты могла хотя бы мне сказать?
– Могла. Как и ты.
– Лид, не начинай.
– Я закончила, Глеб. С ноября плачу банку напрямую, свою половину ипотеки. Свою плати сам. А карту с котом можешь закрывать, на неё больше ничего не придёт.
Он ничего не ответил. Свекровь сидела на детской скамейке и держала сумку для белья обеими руками, как держат на остановке, когда автобуса долго нет.
Я застегнула пакет, забрала у неё шапку и пошла к выходу. Шапку она отдала не сразу. Олеся за стеклом сделала вид, что ничего не слышала.
***
К концу ноября Тима перестал плакать у дверей новой группы. Первую неделю он держался за мою куртку обеими руками, и воспитательница отцепляла его по пальчику. Хозяйка перевела меня на смену с девяти. Утренние эклеры теперь печёт новенькая, а вместе с ними ушла и надбавка за ранние часы.
Глеб по выходным разгружает фуры на оптовом складе. Свою половину ипотеки платит сам, день в день. Мы с ним говорим про счета и про Тиму, остальное пока не выходит. Нина Аркадьевна мне не звонит. В списке тех, кто может забирать, она есть, но в новый сад не приезжала. По воскресеньям Глеб возит к ней Тиму сам. Я не езжу. Иногда сын спрашивает, почему баба Нина больше не приходит по утрам. Я отвечаю, что ей далеко ездить. Это правда, только не вся.
Пижама с ракетами так и осталась у неё. Я не прошу, она не отдаёт.
На рынке, у рыбного ряда, мы столкнулись лицом к лицу. Она не поздоровалась.
– Ты у меня внука отняла за то, что он вашу же ипотеку платил.
Карту с облезлым рыжим котом Глеб закрыл и отдал Тиме, и теперь сын расплачивается ею в своём игрушечном магазине за пластмассовые пирожные, прикладывая её к моей ладони, как к терминалу.
Вы бы на моём месте оставили сына с бабушкой, которая полгода знала и молчала, но каждое утро вставала к нему затемно, – или тоже увезли бы его на другой конец города?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
