Телефон звонил одиннадцать раз подряд. Номер незнакомый, начинался на девятьсот. Марина Сергеевна сидела с чашкой на кухне, смотрела, как он подпрыгивает на столешнице, и не брала — она давно не брала незнакомые, наученная и «службой безопасности банка», и людьми, которым срочно надо было продать ей матрас.
На двенадцатый раз кот Тихон обиженно ушёл под кровать.
Потом пришло сообщение.
«Марина, это Нелли Павловна. Я знаю, что ты работаешь у нотариуса на Кирова. Нам нужно поговорить, это важно. Не по телефону».
Она прочитала два раза. Потом поставила чашку и почему-то первым делом закрыла форточку, хотя утро было тёплое.
Четырнадцать лет. Четырнадцать лет — и «нам нужно поговорить».
Однушка на Луговой, тридцать четыре квадрата, ипотека закрыта два года назад. Работа в пяти остановках — нотариальная контора Веры Аркадьевны, где Марину звали по имени-отчеству даже клиенты вдвое старше. Дочь Настя, двадцать два, медсестра в областной, снимает комнату с подругой и звонит через день. Суббота, девять утра, на подоконнике три горшка с геранью. Всё.
Она набрала дочь.
— Мам, ты чего в такую рань? — Настя зевала. — У меня вчера смена до десяти была.
— Настя, скажи честно. Ты кому-нибудь из той родни говорила, где я работаю?
Пауза.
— Не-е-ет… А, стоп. У меня же в сети фотография висит, где мы с тобой у конторы стоим. Я ещё табличку загораживала. Мам, ну я не думала.
— Всё, не переживай. Спи.
— А что случилось-то?
— Бабушка объявилась.
— Которая? — осторожно спросила Настя.
— Та.
Впервые слово «заречная» на свой счёт Марина услышала в девяносто девятом. Стол, салат с майонезом, Игорь под столом жмёт ей руку: терпи, мама у меня своеобразная.
— Мариночка, а родители ваши кем работают? — спросила тогда Нелли Павловна, поддевая вилкой шпротину.
— Папа на мясокомбинате. Обвальщик. Мама на кожевенном была, сейчас на пенсии по вредности.
Вилка легла на тарелку. Медленно.
— Обвальщик, — повторила Нелли Павловна. — Это который мясо от костей отделяет?
— Он самый.
— Понятно. А живёте, значит, в Заречье.
— За кожзаводом. Улица Пролетарская.
— Я в Заречье была один раз, меня туда на смотр самодеятельности возили. Игорь, ты помнишь, я рассказывала? Там воздух такой… специфический. Стоишь и понимаешь, что от тебя потом два дня пахнет. И жильцы под стать воздуху.
— Мама, — сказал Игорь.
— А что «мама»? Я ничего плохого не говорю. Я говорю, что у нас в семье три поколения с консерваторским образованием. Мой отец — заслуженный работник культуры, я тридцать лет в музыкальной школе. И вот я смотрю на девочку из Заречья с техникумом и думаю: а вы о чём за завтраком разговаривать будете? О ценах на мясо?
Марине было двадцать три. Она держала спину и улыбалась, потому что так учила мама: улыбайся, дочка, интеллигентные люди от улыбки теряются.
Интеллигентные люди не потерялись. За двенадцать лет брака Нелли Павловна довела тему до совершенства. «Марина, у нас так не принято». «Марина, боже, кто же ставит селёдку в такую посуду». «Насте музыкальный слух брать не от кого, но мы попробуем». И любимое, при гостях, ласково: «Это наша заречная, она у нас хозяйственная».
А Марина работала. Продавцом, старшим продавцом, потом администратором в торговом центре. И в какой-то год принесла домой больше, чем Игорь. Тогда Нелли Павловна перестроилась на ходу, как хороший аккомпаниатор:
— Игорёк, ты понимаешь, что это позор для мужчины? Тебя жена содержит. Заречная тебя содержит. Она же тебе это потом всю жизнь в лицо тыкать будет, они там все такие.
Выгнали её в мае. Май Марина потом лет шесть не любила.
Игорь уже месяц жил «у друга», а на самом деле у Оксаны из своего же офиса, но это выяснилось позже. Квартира была не их, а Нелли Павловны: двушка в кирпичном доме, в которую молодых пустили жить и в которой Марина двенадцать лет мыла, красила и клеила обои. Своей доли там у неё не было ни сантиметра, и это она понимала.
Она не понимала другого.
Нелли Павловна пришла с блокнотом. С настоящим блокнотом в клетку и ручкой. И с грузчиком — здоровым парнем в спортивных штанах, которого звали Сева и которому было явно неловко.
— Начнём, — сказала Нелли Павловна, садясь на табуретку в прихожей. — Сева, вы пишете или я?
— Да я лучше носить буду.
— Хорошо. Диван мой, покупала в девяносто седьмом. Стенка моя. Стиральная машина — мы с Игорем в кредит брали, значит, наша.
— Я половину отдавала со своей зарплаты.
— Квитанции есть?
Квитанций не было. Кто хранит квитанции от стиральной машины.
Дальше пошло мелкое. Именно мелкое — Марина потом годами вспоминала не диван и не машинку, а вот это.
— Велосипед розовый мы Насте на день рождения покупали. Забираем.
— Нелли Павловна, это Настин велосипед.
— И Настя будет на нём кататься. У нас. Когда будет приезжать. Сева, в машину. Санки в кладовке чьи?
— Санки нам моя мама покупала.
— Твоя мама пелёнки покупала, я прекрасно помню. Сева!
В дверях комнаты стояла тётя Рая, сестра Нелли Павловны, приехавшая из своей Сосновки, — маленькая, громкая, в кофте не по погоде. Она переступала с ноги на ногу и подгоняла:
— Да выносите уже. Чего встали-то. Выносите и всё.
Марина ей тогда этого не забыла.
Потом Нелли Павловна сняла с полки плюшевого зайца — серого, с отломанным глазом-бусиной. Заяц был Настин с двух лет, Настя с ним спала, и Настя тогда была в Заречье, у бабушки Тани, слава богу, что у бабушки Тани.
— Это тоже мы дарили, — сказала Нелли Павловна и положила зайца в пакет.
Марина молчала. Стояла в коридоре и молчала, потому что если бы открыла рот, то заорала бы на весь подъезд.
А потом Нелли Павловна взяла с полки в прихожей синюю папку на резинке. Там было всё: свидетельство о рождении Насти, медкарта, СНИЛС, справка из школы, копия свидетельства о браке — и между бумагами зарплатная карта Марины, которую она вечно забывала переложить в сумку.
— Папку я забираю.
— Что?
— Документы Насти — это документы моей внучки. Ты собираешься с ней куда-то уехать, я тебя знаю. Сначала к мамочке в Заречье, а потом в другой город. Пока не решится вопрос с общением, документы будут у меня.
— Там моя карта.
— Значит, придёшь и вежливо попросишь. И симку поменяй, номер на Игоря оформлен, мы его отключаем. Незачем нам за тебя платить.
Марина ушла в кофте, с двумя сумками и чужой занятой тысячей. Две недели она была человеком без документов: перевыпускала карту, восстанавливала номер, к которому был привязан и банк, и рабочая почта, и все телефоны, какие она знала в жизни.
А через полмесяца в почтовом ящике у матери в Заречье оказался конверт. Без обратного адреса. Внутри — свидетельство о рождении Насти, серый заяц, завёрнутый в полотенце, и сорок тысяч рублей сотками, перетянутые аптечной резинкой. Ни записки, ничего.
Марина просидела над конвертом полночи и решила: Лена. Золовка, Игорева сестра, которая при матери рта не открывала, но однажды на кухне погладила Марину по плечу. Больше некому. И она потом лет пять держала в голове это тёплое: хоть один человек там оказался человеком.
Нелли Павловна пришла в контору во вторник, в половине пятого.
Марина увидела её через стекло и на секунду не узнала. А потом узнала — по посадке головы. Голову она всегда держала так, будто сзади стоял концертный рояль и ждал.
Семьдесят четыре года. Пальто не по сезону, тёплое, в апреле. Сумка из кожзама, ручка треснула по сгибу и перехвачена изолентой. Туфли аккуратно подклеены по носку — Марина эту работу знала, отец так клеил. Раньше была красная «мазда», лаковая сумка и перстень с зелёным камнем, который Нелли Павловна любила повернуть к свету посреди разговора.
Рук Марина не узнала совсем. Раньше это были руки пианистки, с маникюром. Теперь — красные, с трещинами у ногтей, большой обломан.
— Здравствуй, Марина. Ты хорошо выглядишь. Похудела.
— Здравствуйте. Вы по нотариальному вопросу?
— Я по семейному.
Вера Аркадьевна подняла глаза от бумаг:
— Марина Сергеевна, у вас рабочий день до шести. Идите в переговорную, я тут закончу.
В переговорной Марина налила чай. Нелли Павловна попросила три ложки сахара — раньше пила без сахара и делала замечания тем, кто с сахаром, — и съела всё печенье из вазочки. Все шесть штук. Не спеша, но все.
— Итак. Я по существу, у меня автобус в шесть двадцать.
— Говорите.
— Пункт первый. Ростислав вложил деньги. Ты помнишь Ростика, младшего, талантливый мальчик. Он занялся товарами из Китая, ему нужен был оборот. Я подписала свою квартиру в залог, он взял под неё в банке. Обещал закрыть за полгода.
— Не закрыл.
— Не закрыл. Пункт второй. Он набрал ещё в двух местах, я про это узнала, когда пришли приставы. Пункт третий. Квартиры больше нет, ушла в декабре. Пункт четвёртый. Ростислав сейчас в Сочи, он четыре месяца не отвечает, но я думаю, он просто не может, у него сложная ситуация.
— В Сочи, — повторила Марина.
— Пункт пятый. Игорь в Краснодаре, у него вторая семья, двое, он сам еле держится. Лена в Петербурге, помогает, но у неё ипотека, она присылает пять тысяч.
Она перечисляла, а Марина смотрела на её руки и слушала другое: как ни на одном пункте в голосе не дрогнуло ничего похожего на «извини».
— Пункт шестой. Я живу в Сосновке, у сестры. У Раисы. Ты её помнишь, она на свадьбе была, в синем.
Марина помнила и синее, и «выносите уже».
— У Раисы в январе случился инсульт. Лежит. Правая сторона не работает, говорит плохо. Я за ней хожу. — Нелли Павловна впервые сделала паузу. — Хожу и не справляюсь. Мне семьдесят четыре. Её поднять надо, перевернуть, помыть. Дом старый, вода в колонке, печку топить. А пенсию её удерживают за её же поручительство, она, дура старая, тоже за Ростика подписалась.
— И?
— И теперь по сумме. — Нелли Павловна выпрямилась. — Мне нужно четыреста тысяч. Я узнавала: если внести четыреста, закрывается основной долг, снимаются аресты, и можно дальше дышать. Ты работаешь у нотариуса, квартира у тебя без обременения, я справлялась. Тебе дадут кредит.
— Справлялись. Обо мне.
— Естественно. Не идти же наугад.
Марина помолчала. Потом спросила тихо, потому что иначе не получалось:
— Нелли Павловна. Вы за четырнадцать лет ни разу не подумали, что начать надо бы с другого слова?
— С какого?
— Ну хоть с какого-нибудь.
Нелли Павловна посмотрела на неё с чистым, искренним непониманием.
— Марина, давай не копаться. Было и прошло. Я тебя никогда не обижала, у меня характер прямой, я всегда говорю, что думаю, это не преступление. И потом — я о тебе заботилась. Ты у нас двенадцать лет прожила на всём готовом, в центре, в кирпичном доме. Кто тебя в люди вывел? Я. Была продавщица из Заречья, а стала… — она махнула рукой на дверь, — вот, сидишь в чистом.
— Я в сорок один заочно юрфак закончила. Пять лет. Днём работала, вечером училась. Настю поднимала одна.
— Ну и молодец. Значит, кредит дадут.
И тут она добавила то, от чего у Марины пошло горячо от шеи к глазам.
— Кстати. Ты Райке-то спасибо сказала?
— За что?
— Как за что. Она тебе тогда конверт послала, после всего. Гробовые свои, сорок тысяч, и зайца этого твоей Насте, и бумажки какие-то. — Нелли Павловна поджала губы. — Я ей до сих пор не простила. Своя кровь чужим людям деньги рассылает. Я с ней полгода не разговаривала.
За стеной жужжал принтер.
— Тётя Рая, — сказала Марина.
— А ты думала кто?
— Я думала, Лена.
— Ленка? — Нелли Павловна усмехнулась. — Ленка мышь, она при мне рта не открывала. А Райка мне тогда сказала: «Нелька, ты дура, тебе это ещё аукнется». Дословно.
Вечером Марина позвонила Насте и рассказала всё. Полностью, включая зайца и конверт.
— Мам. — Настя долго молчала. — А заяц у меня в коробке лежит. Я не знала, что он оттуда.
— Теперь знаешь.
— Мам, я тебе как медсестра скажу. Если лежачая после инсульта, а за ней ходит женщина семидесяти четырёх лет в доме с колонкой — это не уход. Это пролежни, пневмония и всё по списку. Там надо переворачивать каждые два часа и матрас противопролежневый.
— Я поняла.
— И что ты будешь делать?
— Четыреста тысяч не дам и кредит брать не буду. Но тётю Раю я так не оставлю.
Считать Марина за эти годы научилась лучше, чем говорить. На накопительном счёте лежало двести двенадцать тысяч — «на всякий случай», который назывался коротко: зубы, машина, если что с Настей. Зарплата шестьдесят пять, живёт одна, за квартиру платить нечего.
Она обзвонила соцзащиту, фельдшера в Сосновке и агентство в райцентре. Получилось так: приходящая сиделка, смена шесть часов, тысяча семьсот, три раза в неделю — двадцать две тысячи в месяц. Противопролежневый матрас — девять с половиной, один раз. Памперсы, пелёнки, крем — четыре с половиной. Лекарства по списку, который Настя переписала у своего невролога, — около трёх.
Первый месяц — тридцать девять. Дальше — тридцать. Тридцать Марина могла. Без отпуска, но могла.
Зашла к Вере Аркадьевне и спросила коротко, как спрашивают у своих:
— Вера Аркадьевна, скажите в двух словах. Если деньги передаются с прямо оговорённым назначением, а назначение нарушают — это как?
Нотариус сняла очки.
— В двух словах: дар с условием использования. Условие не исполнено — вы вправе дальше не платить и требовать отчёта, но без документа вы ничего не докажете. Поэтому не давайте наличными, а платите напрямую исполнителю: договор с агентством на себя, аптека с доставкой, чеки на своё имя. И второе, раз спрашиваете: совершеннолетняя дочь никому ничем не обязана, родство само по себе не создаёт обязанности ухаживать, приезжать и общаться. Это её решение, и только её. А сестре скажите, пусть напишет приставу заявление о сохранении прожиточного минимума с пенсии, это давно можно.
— Спасибо. Я так и думала.
В четверг она позвонила сама.
— Слушаю, — сказала Нелли Павловна.
— Это Марина. Я решила. Четырёхсот тысяч не будет — ни сейчас, ни потом. Кредит под квартиру я не возьму, долги Ростислава платить не буду, он взрослый мужчина, ему сорок шесть.
— Понятно, — холодно сказала трубка.
— Дослушайте. Я даю тридцать тысяч сейчас и тридцать через месяц. И говорю прямо, чтобы потом не было разговоров: деньги целевые. Только на Раису Павловну. Сиделка, лекарства, памперсы, матрас, продукты для неё. Я буду просить чеки. Не будет чеков — не будет второго перевода. Вы согласны?
Пауза.
— Ты меня проверять будешь.
— Да.
— Заречная ты, Марина, как была, так и осталась. Ну хорошо. Присылай.
Марина перевела в тот же день.
Благодарности хватило на четырнадцать часов.
— Марина, спасибо тебе, конечно, — бодро начала Нелли Павловна в пятницу в полдень. — Я всю ночь думала и решила, что мы сделаем правильнее. Тридцать тысяч я внесу за Ростикову пеню, там двадцать восемь набежало. Если сейчас внести, остальное потом рассрочат. Иначе мальчик утонет, у него жизнь впереди.
— Деньги на сестру.
— Да что на сестру! Райке восемьдесят два, она уже не понимает ничего, ей всё равно, что памперс, что тряпка. Ты просто не понимаешь, у тебя один ребёнок и девочка.
Марина закрыла глаза.
— Дальше. Сиделка нам не нужна, это деньги на ветер, тысяча семьсот за раз, ты с ума сошла? Мы вот как сделаем. Пусть Настя приедет. Она же медсестра, ей это как два пальца, молодая, здоровая. С мая по сентябрь. Всё равно у вас в больнице копейки платят. Поживёт, за бабушкой поухаживает, заодно огород, я одна не могу, у меня спина. И с роднёй наконец познакомится, а то выросла как в лесу. И ещё, Марина: ты не могла бы по выходным приезжать? Крыльцо совсем гнилое, дом подправить надо.
— То есть вы предлагаете отдать вам дочь на четыре месяца в работники.
— Я предлагаю ей поработать для своей семьи. Это называется родня. У вас в Заречье такого слова, видимо, нет.
Марина положила трубку и десять минут сидела, глядя в стену.
А в четыре Нелли Павловна позвонила снова. Сказала: «Так я жду ответа до воскресенья», — и, судя по всему, положила телефон на стол, не сбросив вызов. У Марины в трубке минуту с лишним было слышно чужую кухню, звяканье и второй голос — сытый, молодой, с музыкой где-то рядом. Значит, талантливый мальчик всё-таки объявился. Через сутки после перевода.
«Мам, ну ты нормально устроилась. Заречная тебе тридцатку скинула, там ещё будет. Она у нотариуса сидит, квартирка своя, дочь взрослая, куда ей деньги. Главное аккуратно, по чуть-чуть, чтоб не спугнуть».
«Так я и говорю. И дочь её пришлём, за Райкой ходить. Пусть родню отрабатывает».
«Во-от. Правильно».
Марина дослушала до конца. Крика внутри не было. Внутри было холодно и очень понятно — как бывает, когда дочитал договор до места, где мелкий шрифт.
Позвонила она вечером. Говорила спокойно, не повышая голоса ни на полтона, — тем самым голосом, которым в конторе объясняет людям, почему доверенность не пройдёт.
— Нелли Павловна, слушайте внимательно, я повторять не буду. Первое. Деньги переданы на конкретную цель — уход за Раисой Павловной. Менять цель вы не вправе.
— Ты что…
— Второе. Второго перевода не будет вообще, и наличных от меня вы больше не увидите ни разу. Третье. Дальше я плачу напрямую: договор с агентством на сиделку оформляю на себя, лекарства и памперсы заказываю с доставкой в Сосновку, чеки идут мне. Вы в этой схеме не участвуете и ни одного рубля через руки не получаете. Четвёртое. Моя дочь совершеннолетняя. Она не сиделка, не работник по хозяйству и не должница вашей семьи. Ни ухаживать, ни приезжать, ни знакомиться она никому не обязана. Если ей ещё раз позвонят «отрабатывать родню», разговаривать я буду уже не так вежливо. Пятое. Долги Ростислава — это долги Ростислава. Пусть приедет из Сочи и починит крыльцо.
Слышно было, как она дышит.
— Ты мне мстишь. Я так и знала. Вы, заречные, злопамятные.
— Я вам не мщу. Я вам просто больше не источник. А заречные не злопамятные, Нелли Павловна. Заречные памятливые. Это разные вещи.
Она отключилась и потом ещё сидела минут пять, слушая, как колотится сердце. Говорить с этой женщиной таким голосом она мечтала четырнадцать лет, а радости не было никакой. Пусто и ровно.
В Сосновку поехали в субботу вдвоём, на Настиной старой «Гранте». Шестьдесят километров, последние семь по гравийке.
Дом оказался хороший, старый пятистенок, только крыльцо действительно гнилое и палисадник заросший. В комнате было чисто, но душно и стоял тот самый запах, который Настя определила профессионально и коротко:
— Мам, проветривать каждые два часа. И матрас менять сегодня.
Тётя Рая лежала на высокой кровати — маленькая, седая, левая рука поверх одеяла. Увидела Марину, замычала, задвигала губами, и в глазах у неё стало столько, что Марине пришлось на две секунды отвернуться к окну.
— Здравствуйте, тётя Рая. Это я, Марина. Игорева. Заречная.
Старуха закивала — резко, всем лицом.
— Я вам сиделку привезла. Надежда Ивановна, с понедельника, три раза в неделю, оплачено на два месяца вперёд, договор у меня на руках. Матрас вот, Настя сейчас перестелет. Лекарства на месяц, всё по списку, Настя вам крупно напишет на коробках, когда что пить. И ещё: напишите приставу заявление, чтобы с пенсии оставляли прожиточный минимум. Я вам бланк оставлю, Надежда Ивановна поможет отправить.
Настя уже разбирала пакеты и командовала, как в отделении:
— Так, бабушка, я вас сейчас поверну, вы не бойтесь. Мам, таз давай.
Марина вышла к машине, вернулась и сделала то, зачем, в общем-то, ехала. Взяла ту самую левую, живую руку, вложила в неё сложенные пять тысяч и сжала её пальцы своими.
— Это вам лично. Не в дом, не в долги, не сестре. Вам. Захотите — попросите Надежду Ивановну купить конфет, или крем, или что вы любите. И слушайте меня внимательно: никому не отдавайте. Скажете — потеряла.
Старуха замотала головой и попыталась вернуть деньги, замычала громче.
— Вы мне тогда конверт послали, — сказала Марина. — С зайцем. Я четырнадцать лет думала, что это Лена. А это были вы. Гробовые свои.
Тётя Рая заплакала — некрасиво, одной половиной лица, как плачут после инсульта. Марина наклонилась и поцеловала её в лоб.
— Всё. Мы поехали.
— Мариночка, ну куда же вы, — заговорила от печки Нелли Павловна, которая всё это время стояла с полотенцем в руках и молчала. — Я картошки отварила. Поешьте, сядем поговорим.
— Спасибо, нам пора.
— Ну хоть чаю! Я же должна тебя отблагодарить, я понимаю…
— Благодарить не надо, — сказала Марина, надевая куртку. — Договор в силе. Сиделка оплачена, лекарства приходят первого числа, чеки мне присылать не нужно, я их получаю сама. Всё остальное — как сказано.
— А крыльцо? — быстро спросила Нелли Павловна.
Настя сзади тихо фыркнула в шарф.
— Крыльцо — Ростислав, — сказала Марина. — Он талантливый мальчик, у него жизнь впереди.
Нелли Павловна шла за ними до калитки и говорила, говорила: что все они одна семья, что старые обиды надо оставить, что Настя выросла красавица и вылитая их порода. Марина села в машину, пристегнулась и посмотрела прямо перед собой на гравийку.
— Едем.
За поворотом Настя спросила:
— Мам, а тебе её не жалко? Стоит там одна, старая, в этой развалюхе.
Марина подумала честно.
— Жалко. Только жалость — это не квитанция. Я плачу тому, кому должна. Тёте Рае я должна сорок тысяч и зайца. Нелли Павловне я не должна ничего, и родство тут ни при чём.
— Ты вчера по телефону прямо как по бумажке шла. Я в коридоре слышала.
— Я пять лет училась, чтобы у меня такие бумажки в голове были, — сказала Марина. — Хоть где-то пригодилось.
Первого числа она перевела агентству. Второго Надежда Ивановна прислала две фотографии: тётя Рая в чистом и тётя Рая с чашкой. Нелли Павловна звонила ещё четыре раза — сначала с новыми пунктами, потом просто поплакать. Марина не брала, но и в чёрный список не вносила: мало ли что с тётей Раей.
А в конце мая Настя позвонила с дежурства:
— Мам, мне Надежда Ивановна написала. Крыльцо починили.
— Кто?
— Ростислав приехал. Говорят, на две недели.
Марина ничего не сказала. Открыла календарь в телефоне и поставила себе напоминание на первое июня.
